Четыре диагноза на «А»

Рыжие всполохи, зубы-стамески

Ты такой дерзкий, но вовсе не мерзкий

Голод струится из глаз

Красные всполохи, губы-младенцы

Ты моё сердце, мне некуда деться

Может, ещё один раз?

Гр. Полухутенко — Холодно, милый мой

На то, чтобы определиться с планом дальнейших действий, уходит ещё полдюжины дней. Чем дальше в своих исследованиях заходит Лонли-Локли, тем более узкоспециализированными становятся его литературные запросы, и в какой-то момент Макс перестаёт с этим справляться. Из Щели между Мирами книги достаются огромными партиями — стеллажи в кабинете множатся не то чтобы быстро, но неумолимо — только необходимых работ среди них всё меньше и меньше. Лонли-Локли понимает, почему. Максу для успешных экспериментов с Щелью нужны образы — преимущественно визуальные ассоциации, а никаких ассоциаций, приводящих к конкретному труду Варвары Владимировны Оппель, у него быть не может — откуда? Понимает и терпеливо смотрит на Макса, сосредоточенно уставившегося в стол. В Магистры знают какой по счёту стопке на краю стола умудряются соседствовать сборник русских народных сказок и энциклопедия немецких авто, «Назову себя Гантенбайн» и «Муму», и даже «Материнская школа» — интересно, несомненно, но всё совершенно не то. И время близится к закату, и надо бы заняться отчётом, и… Очередная книга падает на стол с таким грохотом, что Макс сам вздрагивает. У этой обложка и вовсе пуста — Шурф осторожно поворачивает увесистый том к себе, открывает, пробегается глазами по страницам. — Это — тоже не то, — говорит как можно осторожнее, но глаза напротив всё равно успевают загореться новой вспышкой гнева. Та, впрочем, тухнет быстро. Серые глаза — как пепел. — Давай продолжим завтра, Макс, — Лонли-Локли встаёт, обходит стол, кладёт руку на плечо. Сжимает слегка. — Пожалуйста. Он тоже касается Макса куда чаще теперь. И дело вовсе не в том, что до этого не хотелось — воспоминание о том вечере в квартире на улице Старых Монеток было слишком уж свежим. Когда Джуффин сообщил о том, что Макс застрял в Тихом Городе — что-то с треском надломилось в безупречнейшей из масок идеального Мастера Пресекающего. Когда же несколько дней спустя он пришёл в заброшенную пустую квартиру, поднялся в спальню, когда увидел насмехающееся ничто на месте странной, громоздкой конструкции для просмотра кино — что-то с оглушительным лязгом обрушилось уже внутри, там, где ничего нельзя списать на какой-то из дорожных костюмов. Когда в бессознательном совершенно порыве протянул руку в сторону, по-глупому надеясь поймать тонкую Максову ладонь — хоть бы и наваждения — но наткнулся лишь на пустоту — всё окончательно потеряло равновесие. Что его тогда удержало от падения — нынешний Великий Магистр ответить не может и сам. Возможно, та маленькая часть Макса внутри, которая ощущается как комок острого, бурлящего беспокойства где-то за левым лёгким. А сейчас Макс доказывает свою материальность изо дня в день, и Лонли-Локли может себе позволить любой жест — и позволяет. Потому что Макс не просто разрешает — просит. Молча. Плечо под тяжёлой рукой дёргается, и Макс выворачивается так ловко, словно ему навредить пытались — но быстро оборачивается, извиняется взглядом, мотает головой яростно, снова рукой под стол ныряет. Лонли-Локли лишь коротко вздыхает, прикидывая, насколько придётся задержать отчёт. Отвлёкшись на размышления, он не сразу замечает, что Макс уже какое-то время дёргает его ладонь вниз — безуспешно, разумеется. Шурф приподнимает бровь вопросительно — Макс лишь закатывает глаза показательно, и непоколебимая скала всё же сдвигается, поддаётся. Макс тянет ладонь под стол, и Лонли-Локли тут же перестаёт её чувствовать, и в то же время — невообразимым каким-то образом — Максовы пальцы он продолжает ощущать на своих. Которых словно бы и нет. Интересно. Лишь спустя несколько мгновений до Шурфа доходит, что пытается сделать Макс. И он закрывает глаза, сосредотачивается на нужной книге, проговаривает название и автора про себя несколько раз, параллельно отчаянно стараясь не думать о том, насколько же это всё невозможно. Так определённо нельзя. Но пальцы Макса — неплохое доказательство реальности происходящего, и остаётся только крепко держать их в своих, просто доверяя. А уже через пару секунд так же крепко цепляться за шершавую салатовую обложку книги. Именно той, что нужно. Оба смотрят на книгу куда дольше, чем требуется. Макс отмирает первым — поворачивает голову, смотрит вопросительно. Лонли-Локли улавливает боковым зрением, кивает, и лишь потом переводит взгляд. Доставать нужные книги вдвоём оказывается куда проще, и, что главное, быстрее. Они больше не проводят долгие часы в жутковатой тишине, пока Макс упорно бьётся со своим новым способом мысли, а Шурф вынужден за этим наблюдать, не в силах помочь — теперь происходящее в кабинете действительно хоть отдалённо напоминает активную деятельность, и обоим становится чуть легче так. Великий Магистр, почти освобождённый от всех своих непосредственных обязанностей, зарывается в книги, отвлекаясь лишь на то, чтобы сделать очередную запись в исписанной уже почти до конца толстой тетради. Макс же, получивший ещё большую свободу действий, совершенно не собирается ей пользоваться. Пристраивается рядом: в хорошие дни — в удобном кресле в углу возле новых стеллажей, в плохие — прямо на полу, облокотившись спиной на бедро Шурфа; пьёт кофе, смотрит подолгу куда-то вдаль, иногда открывает какую-то из книг — лишь для того, чтобы через несколько минут напряжённого вглядывания захлопнуть, со злостью втягивая воздух сквозь зубы. В один из хороших дней Макс решает, что долго ему хорошим оставаться не стоит, и вновь встаёт с кресла, подходит к стеллажу, наугад выбирая книгу. Лонли-Локли наблюдает за ним, слегка приподняв взгляд от собственных записей. Макс берёт тяжелый синий том, снова садится в кресле, открывает книгу где-то с середины — Шурф делает очень медленный вдох. Но, вопреки ожиданиям, обыкновенного глухого стука, с которым захлопываются книги, не следует. Ни через минуту, ни через дюжину. Примерно через полчаса Макс неслышным шагом подходит к рабочему столу Шурфа, и, словно решая компенсировать внезапную деликатность, роняет книгу перед ним с таким грохотом, что Лонли-Локли слегка морщится, но ничего не говорит. Поднимает взгляд сразу, не посмотрев даже на раскрытую страницу, спрашивает: — Что, Макс? Макс хмыкает, а затем вдруг неожиданно перекрещивает пальцы на правой руке странным образом. И кивает в сторону раскрытой книги. Шурф опускает глаза, вглядывается в разворот. Там, внезапно, обнаруживается не текст, а множество иллюстраций, подписанных буквами — рука в разных положениях. Сверху — лаконичная надпись: «Дактильный алфавит». Тем временем нетерпеливая рука стучит всё так же перекрещенными пальцами по самой правой иллюстрации из нижнего ряда. «Я». Макс снова поднимает руку, утягивая за собой внимание друга — теперь становится понятно, что он почти в точности повторяет знак из книги; вторую же руку указательным пальцем направляет себе на грудь. Через пару секунд Шурф понимает. И медленно кивает: — Ты. Макс как-то внезапно оказывается по другую сторону стола, встаёт совсем близко к креслу, наклоняется чуть ближе, вглядывается в книгу очень долго — несколько минут, а потом поворачивается к Шурфу и не слишком уверенно складывает пальцы в два знака — сначала указательный, средний и безымянный, прижатые друг к другу, смотрят вниз, а затем — указательный и мизинец, поднятые вверх, тогда как остальные пальцы сжаты, как в кулаке. Шурф смотрит за Макса, на раскрытую книгу, быстро находит нужные символы. «Т», «Ы». Грешные Магистры. — Ты же не можешь читать, — наконец говорит один из самых грешных — даром, что Великий, — Магистр. — Как ты… И потрясённо умолкает. Макс думает долго. Затем, видимо, отметает идею использовать новоприобретённый способ изъясняться и снова использует жесты. Указывает себе на грудь, на голову, выводит непонятные круги в пространстве, тычет пальцем в буквы на странице. Не сразу, но становится понятно. Я помню образ буквы. Шурф выдыхает ещё более медленно, чем вдыхал. Стоит только представить, что Макс для такого способа общения мало того, что должен вытащить написание каждой буквы из совсем уж дальних уголков своей памяти, так ещё и должен каким-то невообразимым образом понять, какие, собственно, буквы ему нужны — при том, что мыслить словами он больше не может, — как Лонли-Локли одолевает одновременно непомерное восхищение и болезненная, не нужная никому жалость. Но поделать ни с тем, ни с другим ничего не получается — разве что дыхательная гимнастика помогает сохранить лицо. Но Макс всё равно замечает, что что-то не так. Неловко переминается с ноги на ногу, склоняет голову к плечу. — Я понимаю тебя без этого. Не надо мучиться. Макс фыркает, закатывая глаза. Не всегда. Это действительно правда — в какой-то мере. Порой, когда даже уютное молчание затягивалось настолько, что становилось тошно, Макс просил Лонли-Локли поговорить, как будто ничего не случалось. Обычно — прижимаясь виском к виску. Иногда это притворство настолько поглощало обоих, что Макс пытался что-то ответить, забывшись — и Лонли-Локли, конечно, продолжал диалог так, словно Макс действительно произносил что-то осмысленное. Но выходило — да, не всегда. По перекосившемуся лицу Макса он быстро понимал, что понял того вовсе не дословно. Разговор быстро сминался, всё снова возвращалось в новую реальность — постоянная тишина да игра в гляделки. В такие моменты Шурф на мгновение жалел, что они менялись Тенями лишь чуть больше дюжины раз. Возможно, исчисляйся проведённые Обмены десятками — сотнями, тысячами! — он бы понимал каждое слово, даже невзирая на то, что их у Макса как раз и не осталось. Но всего на мгновение. Макс снова тянется к таблице, нагибаясь через подлокотник, и Лонли-Локли сдаётся — берёт книгу в руки, несколько секунд вглядывается внимательно в разворот, а затем кивает и протягивает Максу. — Я запомнил. Можешь взять. Так тебе будет хотя бы проще. Макс берёт книгу в одну руку и, неотрывно сверля взглядом страницу, правой медленно, периодически словно бы запутываясь в собственных пальцах, показывает поочерёдно: «Б», «У», «Д», «У», «Т», «Н», «Е», «Н», «И», «Н», «О», «В», «А», «Т», «Ъ», «С», «Я». На эти два слова у него уходит несколько минут, но Шурф терпеливо ждёт. И ничего не говорит о том, что у Макса «Р» и «Н» совершенно одинаковые; и что мягкий знак с твёрдым он всё же перепутал — не так уж это и важно. Главное, что он его понимает. В любом ином деле несовершенство выводит Лонли-Локли из себя. Это — практически основное, на чём держится его личность, но… Но Макс всегда оказывается тем, кто рушит устоявшиеся традиции. И это, разумеется, к лучшему. Теперь Макс от таблицы не отрывается. Таскает с собой целыми днями, сосредоточенно хмурится, откладывает периодически, пытается что-то показать самому себе по памяти — открывает снова, проверяет, бьёт кулаком о стену, шипит, падает в кресло в углу устало — и через пару минут снова идёт к подоконнику, забирает книгу и утыкается в неё снова. Лонли-Локли наблюдает за этим украдкой, закапываясь то в орденские документы, то в собственные записи, и не решается Макса прервать. В конце концов, он как будто ожил, найдя себе занятие, и пусть это больше похоже на больную одержимость, всё лучше, чем часами смотреть в никуда, пока в руках остывает давно забытый кофе. Спустя несколько дней Лонли-Локли наконец откладывает в сторону очередную стопку самопишущих табличек, заверенных великомагистерской печатью, и тихо зовёт Макса. Тот испепеляет начатую только сигарету, подходит быстрым шагом. — Можем начинать, — коротко говорит Шурф, и Макс весь как-то собирается, подтягивается, всем своим видом изображая прилежание и сосредоточенность. Рука двигается, меняя буквы уже куда быстрее, чем раньше, и Лонли-Локли быстро считывает столь же короткий вопрос: «К», «А», «К»? — Нет смысла действовать строго по книге. К тому же, насколько я успел изучить вопрос, так, как у тебя, не бывает вовсе, — Макс фыркает, а Шурф продолжает, не обращая внимания. — По сути, нам нужно добиться, чтобы ты смог выучить и в точности воспроизвести фразу, которая поможет тебе полностью вернуть речь уже на Тёмной Стороне. «У», «В», «Е», «Н», «Е», «Р»? — Нет, — честно отвечает Шурф. — И не могу быть. Ты знаешь, почему. Макс смотрит отчаянно, уже ничего не пытаясь сказать, но вопрос всё равно повисает в воздухе: А если не получится? — Значит, буду искать другой способ. Макс кивает медленно, не отрывая внимательного взгляда от глаз напротив, и Шурф тоже смотрит, не шевелясь, ещё какое-то время. Затем всё же нарушает тишину, деловым спокойным тоном объявляя: — Начнём с гласных. Тренировки проходят с переменным успехом. Уже с первого дня становится понятно, что с отдельными звуками у Макса проблем не возникает — даже с согласными, и это не может не радовать, но когда дело доходит до их соединения… Открытые слоги он всё ещё может произносить почти безошибочно, но закрытые или, ещё хуже, с сочетанием согласных даются с таким трудом, что первые несколько дней кажется, что прогресса никакого не будет вовсе. И всё равно Лонли-Локли с безжалостным упорством изо дня в день продолжает Макса учить — пусть тот и считает, что правильней было бы назвать это «мучить». Постепенно, микроскопическими шагами, но прогресс всё же начинает идти. Макс злится, закатывает глаза, искусывает губы в кровь, но всё равно продолжает старательно делать всё, что Шурф от него требует. Примерно через дюжину дней приходит время начать работать с целыми словами, в попытках вернуть — пусть и частично — смысловую сторону речи. И это Макса выводит из равновесия ещё сильней. Ежедневные занятия превращаются в пытку, звуки сливаются в неразборчивую кашу, которую Макс выплёвывает перекошенным ртом с такой едкой ненавистью, что порой сам пугается услышанного, закрывает рот ладонями и в ужасе смотрит на Лонли-Локли, который лишь подбадривающе улыбается и предлагает сделать перерыв. Вдыхает сигаретный дым и задерживает дыхание на такой безумно долгий счёт, что порой кажется, что выдыхать вовсе не собирается — но всегда в конце концов выдыхает, так же долго; и за это время Макс успевает несколько раз нервно взглянуть на него, потом — с облегчением затянуться своей, и снова по кругу. Шурфу кажется, что если бы они не делили сны каждую ночь, то звуки, которые издаёт Макс, снились бы ему в кошмарах. Макс весь — как оголённый нерв теперь, и на фоне его нынешнего состояние все предыдущие дни кажутся почти спокойными. Его раздражает абсолютно всё. Снова спутавшие «Н» и «Р» пальцы бьются о стол — один раз, второй, прежде чем Лонли-Локли успевает перехватить и сжать ладонь в своей, терпеливо выслушивая возмущённое мычание, которое постепенно затихает — куда дольше, чем хотелось бы обоим. Истерзанные губы, никак не складывающиеся для звука [м] после любой абсолютно гласной, снова прокусываются до крови, и Лонли-Локли решительно убирает карточки, несмотря на протестующий вопль упёртого донельзя Макса. Просит принести камру в кабинет, проводит жёсткими подушечками пальцев по ране, отмахиваясь от мимолётного желания слизнуть проступившие багровые капли — заживляет. Так проходят дни и целые недели — в Ехо не отмеряют ими время, но они всё равно проходят, как будто назло, и, хоть речь Макса и становится немного лучше, общее состояние психики делается всё более шатким. Лонли-Локли совсем перестаёт закрывать окно в кабинете — пусть и неожиданно резкий для середины лета холодный ветер к вечеру частенько разыгрывается так, что становится даже зябко, если ничего не предпринимать — всё лучше, чем сидеть в насквозь пропитавшемся бессильной злобой спёртом горьковатом воздухе. Макс испепеляет очередную карточку, откидывается в кресле, закрывает руками глаза, и, глядя на ядовито-зелёный пепел, Шурф думает, что скоро открытое окно перестанет помогать. Но Макс пока продолжает бороться. Каждый раз поднимается, извиняется, путая половину букв — или просто взглядом, — без напоминания дышит на дюжину счетов, достаёт чашку чая с ромом, протягивает Шурфу и сам же достаёт новые карточки. Иногда Шурфу всё же кажется, что орденские дела теперь словно передышка между настоящим тяжёлым трудом. Но, посмотрев на Макса, в очередной раз с усердием заставляющего свой частями выжженный мозг работать, воспроизводить хотя бы слоги — уже немного лучше, чем дюжину дней назад, — старательно избавляется от ростков этого малодушного ощущения, вырывая их с корнем. Препятствие, с которым Макс борется уже третий день — сочетание двух звонких согласных. Это — критически важно, поскольку в составленной Шурфом формулировке, большими буквами выведенной на нескольких табличках, слово с таким сочетанием — «вернуть» — стоит на первом месте. Но Макс просто не может. Звонкая, красивая [р] срывается в отчаянное шипение, заставляя слюну некрасиво пузыриться в уголках губ, которую Макс стирает с таким остервенением, словно пытается кожу снять. Шурф пробует по-разному. И артикуляционные разминки, и простое повторение нужного им слова, и переход от схожих сочетаний — не работает ничего. Сейчас же перед Максом лежит карточка с крупными печатными буквами выведенным словом «верба» — и грубоватая иллюстрация ветвей неизвестного Лонли-Локли растения рядом. Очевидно, та самая верба. — Верс… Верхшхх… Версхс… Макс честно пытается. Старательно обводит буквы пальцем, помогая себе, губы начинает сжимать вместе, но они словно против его воли разлепляются, и с языка снова срывается свистящий, неправильный звук. Лонли-Локли открывает рот, чтобы предложить перерыв — пусть и в предыдущие три раза Макс наотрез отказался, — но его прерывает голос бывшего начальника в голове. «Занят?» «Да». «Замечательно. Я у тебя под окном. Выйди, будь добр». «Где?» Лонли-Локли совсем не нравится чувствовать себя идиотом. Но когда имеешь дело с Джуффином Халли, это практически неизбежно. «Да возле каких-то голубых цветочков, — любезно поясняет тот. — Из Арвароха, что ли, натаскал? Всегда знал, что ты большой оригинал. Выйди, сэр Шурф. Я же знаю, что ты с Максом возишься. Десять минут погоды не сделают». — Я ненадолго, — сообщает Шурф, поднимаясь из кресла и ни единым жестом не выдавая накрывшего его с головой раздражения. — Макс. Пожалуйста, сделай перерыв. Я вернусь, и мы продолжим. Макс всё-таки перестаёт мучить свой несчастный речевой аппарат и откидывается в кресле, устало прикрывая глаза. Шурф окидывает его быстрым взглядом, убеждается, что в ближайшие десять минут он вряд ли наделает глупостей, и шагает в сад Тёмным Путём. Джуффин стоит с таким видом, словно расположился не среди кустов, а с царственной вальяжностью — возле трона. — И как успехи? — он усмехается, но глаза смотрят настолько серьёзно и цепко, что любому другому на месте Шурфа тут же стало бы не по себе. Он же к такому привык, поэтому отвечает спокойно, подчёркнуто вежливо: — Если вы спрашиваете о Максе, то он достиг большого прогресса. Я не могу дать точных прогнозов, но могу сказать, что… — В Ехо уже несколько дней отвратительная погода, ты заметил? — бесцеремонно перебивает его Джуффин. Дожидается, пока Шурф покачает головой, и продолжает: — Ну да. Ты ведь почти под домашним арестом. А тем не менее, так оно и есть. У вас здесь не так, конечно. Но на то это и Иафах. Он умолкает, и Шурф непонимающе хмурится. Но, конечно, никаких объяснений пока ждать не стоит. Сейчас он набьёт трубку, потом раскурит… Джуффин хитро смотрит на Шурфа и убирает трубку обратно в карман. — Он слишком сильно влияет на своё окружение, — наконец говорит, и тон снова становится убийственно серьёзным. — Иафах, конечно, до поры до времени отчасти его изолирует, но вечно это продолжаться не может. Лонли-Локли усмиряет очередную волну беспричинного гнева, вдыхая и выдыхая на три дюжины счетов. Джуффин смотрит почти сочувственно, и это раздражает ещё больше. Что, если он размяк от размеренной почти жизни? Это уже не Кеттарийский Охотник. Это уже не Чиффа. Убей. Перегрызи глотку. Сдери кожу, сними с костей мясо, впейся зубами — ты скучал по этому ощущению ещё подрагивающей плоти на языке? Несколько размеренных вдохов и выдохов — и мыслей как не бывало. Давно их не было. Видимо, последние дни измотали Лонли-Локли куда больше, чем ему самому кажется. — И что вы хотите сказать? — наконец спрашивает он, сверля бывшего начальника взглядом. — Если не разберётесь до середины осени — ему придётся уехать. Господин Почтеннейший Начальник умеет не ходить вокруг да около, когда захочет. Правда, почти никогда не хочет. Но сейчас, из уважения к бывшему ученику и подчинённому — а ныне Великому Магистру — великодушно решает не устраивать цирк. Лонли-Локли почти благодарен. — Вы понимаете, что если вы его прогоните, то Орден снова лишится Великого Магистра? — спокойно произносит, с какой-то внезапной лёгкостью вынося прожигающий насквозь взгляд Джуффина. — Понимаю, — сухо и почти по слогам отвечает тот, выдержав небольшую паузу.— В таком случае я могу лишь надеяться, что ты разберёшься с этой небольшой проблемой раньше. — Я тоже, — слова повисают в воздухе, словно нерушимая клятва, и нараставшее всё время напряжение достигает своего пика. Джуффин медленно кивает, а затем, не прощаясь, исчезает, не сделав и шага. Когда Лонли-Локли поднимается в кабинет, он замечает в первую очередь Макса, сжавшегося в комок в кресле, а затем — рассыпанный повсюду пепел. Подходит ближе, оглядывает стол — пепла настолько много, что даже не верится, что одна несчастная картонка могла столько дать. Переводит взгляд на Макса, и обнаруживет, что табличка и вовсе у него в руках — целая. Откуда пепел? Шурф осторожно кладёт руку на плечо, ведёт ладонью вниз, к локтю — Макс устало поворачивает голову, и смотрит с такой разрывающей сердце тоской, что снова приходится растягивать дыхательный цикл на несколько минут. — Что жёг? — тихо спрашивает Лонли-Локли, продолжая бездумно поглаживать плечо. Макс вдруг изворачивается, скатывается с кресла, неловко переваливаясь на бок, и исчезает, не успев окончательно упасть на пол. Это уже почти невыносимо. Но Лонли-Локли только расправляет несуществующую складку на мантии и шагает на ташерский пляж, даже не вставая на след Макса. И так знает, что он там. И действительно — стоит, курит, сжимая в другой руке карточку, смотрит на море. — Макс, прекращай. Он оборачивается, выдыхая дым — из-за него выражения лица совсем не видно. Но Шурф примерно представляет. — Тебя так раздражает, что на этот раз не можешь обогнать всех? Что это не опасное приключение на полчаса, а долгая и монотонная работа? Лонли-Локли не злится, не пытается обвинить. Он действительно Макса понимает. Но говорит всё же хлёстко, строго — Макса надо замедлить. Слишком близко он подобрался к тому, чтобы снова обогнать самого себя. И этого — особенно в свете ультиматума Джуффина — допустить нельзя. Макс снова затягивается, затем испепеляет окурок и впервые без подглядывания в книгу выдаёт безошибочное, полновесное: «Я», «Д», «У», «М», «А», «Л», «П», «Р», «И», «В», «Ы», «К», «Н», «У». Шурфу от отсутствия ошибок, от скорости, с которой Макс показывает буквы, становится не по себе — понимание смысла фразы настигает его лишь через секунду. О, и вот этот смысл его злит. — Ты не должен к этому привыкать, — очень тихо и очень спокойно говорит Шурф. — Даже то, что ты просто думаешь в эту сторону, мешает гораздо сильнее, чем тебе кажется. А если ты всерьёз вознамеришься привыкнуть к своему положению… Макс чувствует надвигающуюся бурю — замирает, кажется, даже дышать перестаёт. — То ты, разумеется, привыкнешь. Обязательно привыкнешь. Напряжение растёт, заполняет всё пространство вокруг, которое сейчас кажется таким маленьким и тесным — пусть разум и осознаёт, что морской берег по определению не может быть тесным. Это уже никуда не годится. Шурф это понимает, и заканчивает разговор, толком его и не начав — таким специальным серьёзным тоном, какой всегда выбирает для шуток: — И тогда мне всё-таки придётся оторвать тебе голову. Макс от неожиданности странно крякает — хотя, казалось бы, должен уже привыкнуть, слишком уж часто в последние годы слышит эти угрозы, — и через пару секунд ухмыляется. По-светлому так. Не от боли и злости, как чаще этим летом бывает. Пальцы двигаются уже чуть медленнее. «Я», «В», «С», «Ё», «Р», «А», «В», «Н», «О», «Е», «И»… — полукруг сделать в конце, как всегда, забывает, но Лонли-Локли, как ни парадоксально, так даже спокойнее. Полностью дактилировать фразу Максу, разумеется, снова кажется скучным — он быстро перекрещивает руки, а после быстро несколько раз хлопает ладонью на манер клюва. Я всё равно ей не разговариваю. Думает ещё несколько мгновений, а потом делает совсем уж театральный жест — кладёт ладони крест накрест поверх лица, и резко дёргает вправо, тут же свесив голову назад. Снова берёт её руками, поднимает обратно, только уже с закрытыми глазами, и тянется вперёд, словно отдавая свою черепушку в руки напротив. Расстояние, правда, великовато. Но общая задумка и так ясна. Так что отрывай на здоровье, стало быть. — Зато ты ей ешь. Поэтому я бы на твоём месте постарался всё-таки её сохранить, — невозмутимо добивает Шурф без тени улыбки на лице. И Макс впервые за бесконечно долгое время смеётся. По возвращении в Орден по негласной договорённости остаток занятия отменяется, заменяясь чаепитием в тишине — и пусть по-настоящему гнетущей она так и не становилась, в воздухе всё равно как будто что-то неуловимо меняется, и дышать становится ощутимо легче. На следующий день Макс снова пытается победить несчастную вербу — но слог никак не даётся, и Шурф думает о том, что уже не может предложить ничего, кроме многократного повторения, но вдруг его посещает идея. Он жестом останавливает Макса, встаёт, огибает стол, подходит ближе к его креслу и снова жестом просит встать. — Бить? — коротко и слегка неразборчиво спрашивает Макс и изображает притворный ужас на лице, но всё же встаёт. Это — очередная маленькая победа. До этого Макс не пытался говорить вслух без указки Шурфа, несмотря на то, что уже мог произнести многие короткие слова. Даже «да» и «нет» до сих пор показывал лишь жестами. А тут решается. — Хуже, — слегка улыбается Шурф, одобрительно кивая Максовой смелости. — Дай руку. Мог бы и не просить — всё равно берёт прежде, чем Макс успевает разобрать услышанное, и располагает его ладонь на своём лице так, что четыре пальца ложатся на губы, а большой огибает подбородок и давит на переплетение платизмы и ниже — на кадык. — Вторую — точно так же на себе, — подсказывает Шурф, и пальцы от шевеления губ подрагивают. Макс и сам вздрагивает всем телом, словно от испуга, но в глазах страха совсем нет — только живой интерес и как будто даже восхищение. Он послушно укладывает левую руку себе на губы, отзеркаливая положение правой. «Повторяй», — Шурф просит на Безмолвной речи, чтобы больше не сбивать Макса лишними движениями. И медленно, преувеличенно чётко артикулируя, произносит: — Верба. Чувствует мягкое давление пальцев на губах и под подбородком. Макс неотрывно смотрит на свою ладонь, на шевеление в такт слогам и столь же медленно начинает повторять: — Вер…сх… Снова срывается на шипение. Но не сбегает, не злится, руки не убирает. «Пробуй одновременно со мной». — Ве… — Ве… — …рба. — … рба. Обе гортани под большими пальцами вибрируют мелко, синхронно. Затем подбородки чуть поджимаются вслед за движением языков внутри, а губы смыкаются вместе, мазнув по пальцам. И только по тому, что пальцы правой и левой руки ощущают одинаковое, Макс понимает — получилось. Пробует ещё раз: — Верба. И снова, и снова: — Верба, верба, ве-рба! Убирает левую руку, берёт Шурфову ладонь, кладёт также, и повторяет, протягивая [р]: — Вер-р-р-ба. И не видит улыбку на его лице — но чувствует под собственными пальцами. — Вернуть? — полувопросительно произносит Лонли-Локли, не пытаясь даже убрать пальцы. — Вер-нуть, — очень медленно и с запинкой посреди слога, но всё же повторяет Макс. Шурф улыбку не видит — лишь чувствует под пальцами. Впереди ещё безумно много шагов, и делать их будет настолько трудно, что бóльшая часть пути напомнит скорее прыжки в мешке, чем приятную прогулку. Главное в прыжках в мешке — прыгать одновременно, в одну сторону и на одно расстояние.