еретик.

холод пробирал до костей, дрожь сотрясала не только от стужи, но и от жгучего страха. что он натворил? он, иван, сын смиренный, слуга божий, оступился. виноват. молись, поганец, молись денно и нощно, дабы господь милосердный простил тебя, грешника. читай псалмы да библию, каяся в каждой строчке, ибо око божье зрит за тобой неотступно. … - иван, али был ты на молитве утренней? - прозвучал строгий бас рядом, отчего иван вздрогнул. отец унша, облаченный в расшитую золотом мантию, грозно возвышался над ним, держа в руках толстенную библию, словно оружие. - не уклоняйся от обязанностей своих перед господом. - здравствуйте, отче, - иван склонил голову в поклоне, стараясь скрыть дрожь. - да, был я на молитве, все прошло ладно. - вот и славно, сынок, - унша кивнул, одаривая ивана скупой улыбкой, и пошел дальше, надзирая за паствой, за этими овцами, слепо верующими в силу их секты, церкви, называемой себя истинной верой. иван, проводив уншу пустым взглядом, окинул взором окружение. молящиеся, чтецы, священники - лицемеры, все до одного. он сам был таким же. тошнило от фальши, от лицемерия, от этих притворных молитв. хотел бежать, скрыться, раствориться в толпе, лишь бы не видеть всего этого. но вдруг. краем глаза, сквозь мутное оконное стекло, он увидел юношу. совсем еще мальчишка, его ровесник, а может, и младше. но что-то в нем было… необычное. волосы, торчащие во все стороны, словно воронье гнездо, сразу привлекли внимание ивана, словно маяк в этом море серости и уныния. искра интереса промелькнула в глазах, прежде чем он успел подавить это неугодное богу чувство. отстояв нудную службу, иванушка поспешил выйти из церкви, ища взглядом ту ускользнувшую фигуру, что мелькнула у окна. и нашел. тот самый парень, которого сейчас ожесточенно избивали местные торговцы. - ворюга поганый! смеешь воровать, когда в кармане ни гроша медного? да покарает тебя господь за грехи твои, еретик проклятый! - хрипел один из торговцев, нанося удар мальчишке прямо в живот. иван наблюдал со стороны, словно зритель в театре. вмешиваться было нельзя. это против правил. но когда мальчишка, сплюнув кровью, выкрикнул: - да лучше служить в каторге пойду, чем прислуживаться таким тошнотворным законам и сектантам, как вы! - его ударили по лицу. уголки губ иванушки непроизвольно дернулись в усмешке. вот он - глоток свежего воздуха в этой затхлой атмосфере лицемерия. и он решился. - господа, али негоже сие, устраивать бойню под небом мирным, да еще и пред вратами церкви нашей святой? побойтесь бога, да прекратите творить сие непотребство, - иван одарил торговцев своей самой учтивой, самой лицемерной улыбкой, отчего те, огрызнувшись что-то, разбрелись восвояси. иван подошел поближе к мальцу, начиная разговор. - а ты кто таков, еретик малолетний? как имя твое? - не твое собачье дело, шестерка божья, - прохрипел мальчишка, поднял с земли кусок черствого хлеба и пытаясь убежать. - али непочтение проявляешь к служителю божьему? по матушке я иван, будешь знать. а теперь изволь представиться, али доложить о дерзости твоей отцу унше, за оскорбление служителей церкви? - тилл, - прорычал юноша и, схватив хлеб, пулей вылетел из переулка, оставив ивана в одиночестве, с улыбкой на губах и новой мыслью в голове. "интересно…" ветер, словно предчувствуя бурю, завывал меж домов, разнося запах гари и дешевого ладана.  *** ивану досталось. за еретика, за защиту его от праведного гнева торговцев, за прекословие отцу унше. плеть прошлась по спине, словно огненная змея, оставляя за собой лишь багровые полосы да жгучую боль. иван стиснул зубы, но ни единый стон не сорвался с его уст. лишь формальная, учтивая улыбка застыла на его лице, словно маска, скрывающая бурю, бушующую внутри. закончив экзекуцию, он наспех накинул на плечи грубую полотняную рубаху, стараясь скрыть следы наказания. красные руки, дрожащие от боли и унижения, спрятал за спиной и медленно побрел в сторону церкви. здесь все было, как всегда. монашки, уткнувшись в молитвенники, шептали заученные фразы, взирая в небеса, моля о спасении для себя и своих близких. иван усмехнулся про себя, отводя взгляд. лицемеры, все до единого. вспоминалась мать. маленькому ивану едва исполнилось семь, когда на их лачугу напали разбойники. мать отчаянно сопротивлялась, защищая сына, но силы были неравны. ее избивали, грабили, а иван, забившись в угол, молился, молился до хрипоты, умолял бога, чтобы их оставили в живых. его оставили. а мать… ее изувеченное тело нашли наутро. именно тогда иванушка понял. все эти молитвы, все эти обеты, все эти священные писания – ложь. церковь, с ее лицемерием и жаждой власти, лишь прикрывается богом, оправдывая жестокость и насилие. отец унша тогда сказал: "то было наказание свыше, сынок. за неповиновение воле божьей." но иван нутром чувствовал – это ересь. ересь, придуманная, чтобы оправдать зверства и держать паству в узде. он хотел бороться. хотел восстать против этой лжи, против этой несправедливости. но страх, взращенный с детства, сковывал его волю. лучше притвориться, лучше плыть по течению, чем открыто выступить против системы и разделить участь матери. но свет в его затхлую жизнь пролил тот самый еретик, что так смело и открыто бросил вызов установленным правилам. тот мальчишка, что не боялся брать судьбу в свои руки. и вот, судьба вновь сводит их. - али воруешь опять, дабы прокормить утробу свою? - иван, возвращаясь с ночного обхода, заметил знакомую фигуру, примостившуюся у стены заброшенного дома. мальчишка сидел, глядя в ночное небо, словно пытаясь найти там ответы на свои вопросы. - опять ты? посланник лжебога? в спасители заделался? не твое дело, шел бы ты отсюда, пока я вновь не устроил тут побоище, - прошипел тилл, готовый в любую секунду сорваться с места. - ни в бога вашего, ни в ересь твою не верю, - вырвалось у ивана. с чего вдруг он решил это сказать? сам не понимал. какое-то необъяснимое влечение, потребность высказать правду хоть кому-то. - так чего же нам не прогуляться вместе? али компанию тебе составить - западло? - с чего вдруг мне тебе верить, преспешнику церковному? - тилл прищурился, словно оценивая иванушку, пытаясь разглядеть в нем подвох. - с того, что я мог сдать тебя стражникам, дабы наказание понес за кражу свою, но нет. вместо того, чтобы ревностно выполнять свой долг, я тут с тобой беседы веду, еретик ты мой малолетний, - иван одарил тилла своей самой обаятельной улыбкой, стараясь подкупить его доверие. - есть у меня одно место, где звезды видно, как на ладони. такое увидеть - жизни мало. согласен прогуляться? тилл молчал, сверля ивана взглядом. было видно, что он колеблется, не доверяет. - да и голодным не останешься. пирог у меня есть. яблочный. еще теплый, - иван решил добавить последний штрих, соблазняя тилла своим предложением. после этих слов, что-то дрогнуло в глазах тилла. он медленно поднялся и взглянул на иванушку, словно принимая вызов. - веди, - прорычал он. иван улыбнулся. он знал, что сделал правильный выбор. и пусть это будет опасная игра, игра с огнем. он готов рискнуть. иван, словно тень, проскользнул с тиллом окольными путями, минуя людные сборища и избегая зорких глаз стражи. ночь пала густой, непроглядной, словно пролитое чернило, и лишь редкие, словно робкие свечи, звезды пытались пробиться сквозь плотную завесу облаков, едва освещая их нелегкий путь. тилл двигался в молчании, настороженно озираясь по сторонам, как зверь лесной, угодивший в западню. он чуял опасность в каждом шорохе, в каждой тени, словно дикий волк, загнанный охотниками в угол. вскоре миновали они пределы деревни, оставив позади дымные очаги и приглушенные голоса. впереди высился холм, словно горб исполинского зверя, нависший над окрестностями. иван ступал уверенно, зная каждый изгиб тропы, каждый выпирающий корень, каждый обломок камня. то было его укромное место, его тайное пристанище, куда он бежал от мирской суеты, когда душа его требовала покоя, когда сердце жаждало тишины, недоступной в суетном мире. поднявшись на вершину холма, они оказались на небольшой поляне, словно ладони, раскрытой к ночному небу. отсюда открывался взор на бескрайнюю ширь, усыпанную бриллиантами звезд. вдали мерцали слабые огоньки деревни, словно светлячки в ночной тьме, а над головой простирался необъятный купол, усыпанный мириадами мерцающих светил. казалось, что сам господь раскинул свой звездный плащ над ними. иван извлек из заплечной торбы кусок грубой ткани и расстелил его на траве, словно накрывая им алтарь. затем достал пирог, источавший манящий аромат, и протянул его тиллу. - вот, отведай, - промолвил он. - может, хоть малость подобреешь душой, а то видать, мимо тебя пролетела благодать божья, коли взгляд твой так сумрачен. тилл принял пирог, словно подаяние, оглядываясь с подозрением, словно чуя подвох. откусил маленький кусочек, словно проверяя, не отравлен ли он, и замер, прислушиваясь к своим ощущениям. - съедобно, - буркнул он, набивая рот кусками. иван улыбнулся краешком губ и присел рядом, глядя в небесную бездну. - красота здесь, али нет? - спросил он. - здесь забыть можно про все мирские тяготы. ни бога нет тут, ни этой секты в рясах, что копошатся вокруг тебя, словно мухи на меду. тилл молчал, увлеченно поглощая пирог. иван наблюдал за ним, замечая, как мало-помалу разглаживаются его нахмуренные брови, как исчезает настороженность из его острых, как у ястреба, глаз. насытившись, тилл откинулся на спину и уставился в небо, словно впервые узрел его великолепие. - не видал столько звезд сроду, - промолвил он вполголоса. иван усмехнулся тихо. - то оттого, что ты завсегда под ноги глядишь, - изрек он. - а коли вскинуть главу кверху, узреть можно диковины всякие, о коих и не ведал. наступила тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом травы да отдаленным уханьем совы, словно духа лесного, блуждающего в ночи. - и чего тебе надобно? - вдруг спросил тилл, не отрывая взора от небесного полотна. - в каком таком смысле? - не понял иван. - да нешто просто так кто делает что? небось, ждешь чего-то взамен, а? - тилл повернул голову и бросил на иванушку подозрительный взгляд. иван вздохнул тяжко. он знал, что час расплаты настанет. - есть кое-что, правда твоя, - признался он. - хочу я, чтобы поведал ты мне о себе. тилл ухмыльнулся криво. - а с какой то стати? - любопытно мне, - отвечал иван честно. - не такой ты, как прочие люди. не боишься правду резать, не боишься против течения плыть. любопытно мне, что сделало тебя таким, что душу твою ожесточило. тилл молчал долго, словно переваривал его слова. потом вздохнул и отвернулся. - не люб будет тебе мой сказ, - промолвил он глухо. - а ты откуда знаешь? - возразил иван. - может, окажется он даже поинтереснее писаний церковных. тилл взглянул на него с сомнением. - добро, - промолвил он наконец. - но с тебя – сказ тоже. иван улыбнулся тихо. - по рукам, - отвечал он. – моя матушка… – начал тилл, запнувшись на мгновение, словно слова давались ему с трудом, – была служительницей господней, да только не в храме, а в сердце своем. любила поучения всякие мне сказывать, да библию в уши лить. приятно, ох как приятно было слышать ее слова из уст родительских, словно мед, да только жизнь - не вечный пир. матушка моя… – он замолчал, словно ком подкатил к горлу, – покинула меня, отбыла в мир иной. любила она меня, то правда, но служение господу, видать, было важнее сыновней любви. к сожалению, служба эта для женщин сурова и терниста, словно дорога в ад. – тилл пожал плечами, словно отбрасывая груз воспоминаний, и с грустью во взгляде устремился в ночное небо, словно пытаясь отыскать там свет ушедшей матери. – мне уж девятнадцать лет от роду, а работаю лишь по хозяйству у дворян, словно скотина бессловесная. таков мой быт, такова моя доля… иван улыбнулся краем губ, услышав исповедь тилла, и склонил голову вбок, словно сочувствуя его горю. – глянь ты… схожа наша история с тобою, довольно таки схожа. я тоже матушки своей лишился, – произнес иван, и в его голосе послышалась искренняя печаль, но в то же время он попытался ободрить тилла. – а может, судьба все же существует? может, не зря нас пути-дороги свели вместе? – не думаю я так, – ответил тилл, отрезав, словно бритвой. иван тихонько хихикнул, словно ребенок, чем смутил тилла. тот, покраснев от неловкости, гневно тыкнул локтем ивана в плечо, словно желая прекратить глупые разговоры. *** часто стали бегать от церковной этой скверны, от тоски, что душу грызет. иван, словно вор ночной, умыкал пораньше с поста своего, а тилл, будто птица из клетки выпущенная, словно ветер вольный, освобождался от барской работы. делили они время друг друга на том же месте тайном, где с небес звезды светят ярче, чем в самой церкви, само божество благословляло их любовь. руки сплелись, будто корни деревьев старых, переплелись крепко, не разорвать, а губы соприкоснулись в касании робком, два мотылька летят на пламя свечи. первый поцелуй вышел нескладным, уста столкнулись грубо, зубы клацнули, два щенка, играющих в шутливой драке. мальчишки рассмеялись, ручей зажурчал меж камней, и стали тренироваться дальше, чтобы отточить мастерство поцелуев, кузнецы оттачивают клинок. но счастье, видать, недолго длится в этом мире, летний день короткий, миг удачный. иван, вновь, закончив свой пост раньше положенного, предчувствуя беду, принялся собирать котомку дорожную, чтобы бежать к тиллу, к свету в тьме. но вдруг, гром среди ясного неба, отец унша, тень зловещая, окликнул его, призвал в свои сети. – сынок мой, зайди ко мне сейчас, – промолвил он, змея зашипела в траве, ворог подкрался незаметно. – надобно с тобой перемолвиться словом, делом важным поделиться. и скрылся за дверью, растворился в воздухе. иван, почуяв неладное, как зверь, загнанный в угол, подозрительно прищурился, кот перед прыжком, воин, готовящийся к битве. он взглянул на окно, прося помощи у небес, пожал плечами покорно и, подчиняясь, последовал за отцом, идя на казнь. иван вошел в кабинет унши, иван кинул взгляд на уншу, идола чужого, истукана бездушного, и встал смирно, поклонившись перед ним, раб перед господином, грешник перед судией. – звали, отец? – спросил он, поднимая голову и глядя в пустые глаза служителя, ища в них хоть искру сочувствия. – видать, в грешники заделался, сын мой? – начал унша спокойно, но в голосе его слышалась угроза скрытая, как гром вдали. – али запамятовал устав божий, устав секты нашей, что души людские калечит? одобряющий исключительно проникающий вагинальный половой акт между мужчиной и женщиной в рамках брака, во имя продолжения рода, во имя сохранения власти нашей. о том, что оба мужчины не могут быть вместе, противно сие богу, мерзость это в очах его… забыл? – нет, помню, отец, – ответил иван ровным голосом, читая заученную молитву, пытаясь скрыть страх, терзающий его душу. унша сорвался с цепи и ударил кулаком по столу, словно молотом по наковальне, громом небесным. чернила разлились по столу черным пятном, тьма поглотила свет, а унша навис над иваном, стоящим перед ним, как коршун над добычей, палач над приговоренным. – так какого же беса ты в себя пустил, что позволил себе вступить в отношения, неодобряемые богом, противные законам нашим? – прорычал унша, и швырнул одну из толстых книг в лицо ивана, нанося последний удар. тот упал на колени, опустив взгляд в пол, каясь в грехах, смирившись со своей участью. – дабы в полночь стоял ты около комнаты наказания, дабы искупил грех свой, дабы познал страдания. там поймешь, что значит не уважать господа нашего, не подчиняться воле нашей! – да, отец, – произнес иван все тем же ровным голосом, маска скрывала его истинные чувства, за каменной стеной прятался его страх, и вышел из кабинета, приговоренный к смерти. пора бежать. понял иван. и побежал, спасаясь от чумы, убегая от самой смерти. иван бежал, словно безумный, ветер свистел в ушах, ноги заплетались, но он мчался вперед, не разбирая дороги. он не мог найти тилла, словно тот сквозь землю провалился. ни на холме заветном, где звезды им светили, ни там, где впервые встретились взглядами, словно два путника в пустыне. подняв глаза к луне, багряной и зловещей, он понял, что скоро полночь, час расплаты настал. тяжело дыша, с сердцем, колотящимся словно птица в клетке, иван рванул к церкви, к этому рассаднику тьмы и лицемерия. за ней, где высился костер, словно пасть адская, где казнили неверных, отступников, тех, кто осмелился противиться воле секты. да, он был прав, предчувствие не обмануло. на одном из столбов, словно птица, пригвожденная к кресту, висел тилл, руки его безвольно повисли, а изо рта тонкой струйкой сочилась кровь, словно плата за любовь. он криво улыбнулся, сквозь боль и отчаяние, и поприветствовал ивана одним взглядом, полным нежности и прощания. иван больше не смел бороться, словно воля его сломлена, словно дух его угас. он отдался кандалам без сопротивления, которые сам отец его, унша проклятый, и заточил, словно зверя, готовящегося к жертвоприношению. это конец, вот он, близко, неотвратимо. обоих привязали спинами друг к другу, словно соединяя их навеки. их пальцы переплелись в последнем объятии, словно ища утешение друг в друге. – я люблю тебя, – произнес первым тилл, голос его дрожал, словно лист на ветру, но слова звучали твердо и искренне. – и я тебя, еретик, – улыбнулся иван на последок, сквозь слезы и боль, в последний раз окинув взглядом любимое лицо. огонь жадно обвил тела обоих, словно змея, обнимающая свою жертву. крики сдерживал только иван, приняв мученическую смерть, а тилл, сломленный и удрученный, рыдал от нестерпимой боли, словно ребенок, потерявший свою мать. может, в другом мире, в другом времени, но явно не в этом, где церковь правила бал, где любовь считалась грехом, где свобода была лишь иллюзией. но после смерти, когда пепел развеялся по ветру, их руки остались вместе, словно судьба не смогла их разлучить даже в вечности, словно любовь их оказалась сильнее ненависти и предрассудков.