abstinentia

Когда у Кевина под носом оказывается ватка, смоченная нашатырным спиртом, ему стоит огромных усилий не поморщиться. Потому что он, вообще-то, в сознании, но ему сейчас нужно будет притвориться, что он пришел в себя, убедить всех ахающих и охающих в том, что он в порядке, и до конца вечера выдерживать встревоженные взгляды. Господи, и зачем только он на это согласился. Медленно моргая, будто веки отяжелели, Кевин открывает глаза. Щурится от яркого света. Потом взгляд фокусируется на лице перед ним, и Кевин едва удерживается от вздоха. Теперь он уже совсем не уверен, что потерял сознание понарошку, потому что врач перед ним — мужчина обескураживающей красоты. Он хмурит брови, сидя перед Кевином на корточках, и Кевин облизывает пересохшие губы, осознавая, что шанс произвести первое впечатление уже упущен. Черт бы его побрал, этого Жана Моро. Лучше бы сам в обморок падал. — Вы помните, как вас зовут? — спрашивает мужчина напротив, и Кевину приходится моргнуть еще пару раз, чтобы убедиться, что это правда его голос. Он звучит так низко и бархатисто, будто Кевин спит. — И где вы находитесь? — Кевин, — хрипло отвечает он. — На свадьбе своих подруг. Я в полном порядке, — он порывается сесть, но врач аккуратно останавливает его касанием к плечу, его ладонь тяжелая, и Кевин послушно замирает. — Наверняка просто перегрелся. Так жарко сегодня, — бормочет он. — Мне даже стыдно, что так заставил всех волноваться, — Кевин со слабой улыбкой оглядывает всех гостей, собравшихся вокруг него. Замечает Жана. Жан показывает ему два больших пальца вверх: их план удался. Всё-таки эти унижения были не зря. — Сколько пальцев? — спрашивает врач Кевина, хмурясь. Его пальцы длинные, Возможно, Кевину хочется, чтобы этими пальцами он сделал с ним что-нибудь прямо сейчас. Господи, он идиот. Кевин сглатывает и отвечает: — Три. — Кевин, — Джереми подбегает со стаканом воды, такой холодной, что запотели стенки. — Ты так нас напугал. Как ты себя чувствуешь? Кевин берет стакан из его рук, делает пару глотков. Ему и правда жарковато, наверняка все дело в излишнем внимании к его персоне — или в этой горячей ладони врача, которая до сих пор не покидает его предплечье. — Спасибо. Все в порядке. Прости, пожалуйста, — Кевин качает головой. — Мне нужно извиниться перед девочками… — Даже не думай, — Каталина появляется будто бы из ниоткуда, обмахивает его веером. Кевин, закатив глаза, забирает веер из ее рук и начинает обмахиваться сам. — Мы же беспокоимся. Ничего не болит? Повезло, что Жан тебя поймал, — она взволнованно смотрит на Кевина, в ее взгляде — беспокойство матери, и Кевину тепло и неловко от такой заботы. — О, да. Что бы я без него делал, — хмыкает Кевин, стараясь звучать искренне, но невольная нотка сарказма все равно пробивается, и Жан, уже пробравшийся ближе к нему, одними губами шепчет «quel fou», но — улыбается. У них получилось, это главное — теперь дело за малым. Весь этот план родился меньше чем за две недели до самой свадьбы, в нем было много недочетов, так что удивительно, что им вообще поверили — потому что идея притвориться, что он потерял сознание, до сих пор кажется Кевину ужасно глупой. Но, так как у него не было других вариантов, пришлось принять идею Жана — и именно Кевин вызвался привести её в исполнение. Дело было так: Жан и Кевин уже давно знали о том, что Джереми влюблён в Лайлу и Каталину, и было просто поразительно, как он с этим справляется. Потому что Кевин, честно говоря, на его месте бы так не смог: либо признался бы случайно и глупо, испортив дружбу, либо давно забил бы на это. Кевин знает, что Джереми пытался забить, но, судя по всему, не получилось. Возможно, он просто любит делать себе больно, этого Кевин не хочет знать, но что он точно знает, так это то, что Джереми и правда будто бы наслаждается этой невзаимностью. Так или иначе, Кевин и Жан знают, и они бесконечно благодарны Джереми за доверие, но две недели назад у Каталины был девичник, на котором Жан успел побывать. И Кевин не представляет, насколько сложно Жану было держать лицо, когда он случайно в диалоге Кэт и Лайлы услышал имя Джереми — а, включившись в разговор, вдруг узнал, что они обе были бы счастливы видеть его в роли своего партнера. И даже Каталина, которая всегда заводила отношения исключительно с девушками, считала Джереми единственно достойным этого мужчиной. Это было поразительно. И вместе с тем — просто убийственно, потому что… Джереми страдал столько лет, думая, что влюблен не взаимно, но на деле оказалось, что в обществе просто настолько не приняты полиаморные отношения, что ни один из троих так и не решился завести этот разговор и признаться. Кевин, на самом деле, не сильно удивлен тому, что девушки влюблены в Джереми так же сильно, как и он в них: он и правда потрясающий, заботливый и внимательный, особенно когда дело касается людей, которых он любит; он много работает, любит животных, у него есть своя квартира в Нью-Джерси, и вообще, разве этого недостаточно? Так или иначе, когда Жан позвонил Кевину во втором часу ночи с этими новостями, Кевин практически не удивился — но у них появилась новая задача. И именно её они сегодня пытались выполнить. Рассказывать Лайле и Каталине о чувствах Джереми они, конечно, могли, но не хотели: это было бы некрасиво и неправильно. Сам Джереми, даже узнав о взаимности, отказался бы с ними разговаривать: Кевин знал, как он переживает из-за этой свадьбы, так что он стал бы последним человеком, из-за которого она бы сорвалась. Даже если это означало бы, что они теперь будут вместе. Иногда Джереми казался Кевину чересчур правильным. У них было не так много вариантов, кроме этих, самых очевидных — потому что оставлять Джереми страдать они тоже не собирались. Кроме того, им хотелось бы не давить и на Лайлу с Каталиной — в конце концов, это могло оказаться для них неожиданностью, и, как бы они ни были уверены в своих чувствах, они могли бы начать сомневаться в правильности своих действий. Поэтому оставался только один вариант: сообщить им обо всем анонимно и позволить им решить. У этого варианта были свои недочеты, да и вообще, на первый взгляд он был крайне сомнительным, так что поначалу Кевин отмел его вовсе, но в конце концов они вернулись к этой идее. Нельзя было рассказывать девушкам об этом даже за час до свадьбы: они бы все отменили, и пришлось бы реанимировать Джереми, который ждал этого дня, кажется, даже больше, чем они. Следовательно, нужно было рассказать в момент, когда поворачивать назад будет уже поздно, — и Жан выдвинул идею подбросить записку к кольцам. Это звучало безумно — это и было безумием, не могло быть никаких сомнений, но Жан все продумал, и Кевину все же пришлось согласиться, что лучше этого они уже ничего не придумают. Так как Джереми следил за всем с внимательностью ястреба, вариант подкинуть записку заранее просто отсутствовал. Джереми бы заметил и пресек все их попытки добыть ему счастливую личную жизнь. Так что Жан придумал этот гениальный ход: Кевин делает вид, что падает в обморок, а пока все суетятся вокруг него, Жан кладет записку к кольцам. В записке — слова о том, что чувства Лайлы и Каталины к Джереми взаимны, и тайные отправители очень желают счастья всем троим, так что это — возможность выбрать дорогу на перепутье. Возможность что-то изменить — или просто сжечь записку, словно ничего и не было. План Жана сработал, вот только теперь Кевин сидит в окружении встревоженных друзей, а прямо перед ним — до неприличия горячий доктор в светлом хирургическом костюме, и Кевин уже не уверен, что оно того стоило. — Я правда в норме, — говорит он спокойно и улыбается как можно более приветливо. — Давайте вернемся к празднику? У нас есть вещи и поважнее, — он фыркает, и Лайла с Каталиной снова делают недовольные лица. На самом деле, Кевин их обожает, и ему правда жаль, что они с Жаном сотворили из их свадьбы такой цирк, но — чего не сделаешь ради счастья своих друзей. С Лайлой — и, следовательно, с Джереми — Кевин знаком с тех пор, как Лайла разводилась со своим первым мужем. Кевин тогда только начинал свою карьеру юриста, но на него уже были хорошие отзывы, и до Лайлы они тоже долетели. Так они и познакомились, потому что Кевин искренне загорелся желанием ей помочь, узнал всю историю их отношений с Дугласом, а после завершения развода остался в ее жизни другом. Каталина шла в комплекте с Лайлой, так что они с Кевином сошлись сначала на увлечении готовкой и кухнями разных стран, а потом — просто потому, что им было интересно друг с другом. Так что когда Кевин говорит, что он счастлив сегодня быть здесь, он говорит искренне. — Простите, как вас зовут? — Лайла вдруг обращается к врачу, который, выпрямившись, оказывается неожиданно невысокого роста. — Эндрю, — отвечает тот, изогнув бровь. Даже имя у него красивое, ну какой черт. — Эндрю, спасибо вам, что так быстро пришли, — Лайла умеет очаровывать всех своей нежной мягкостью, и потому Кевина искренне изумляет, что на лице Эндрю не вздрагивает ни один мускул. — Вы не хотите остаться? Я понимаю, вы нас даже толком не знаете, но хочется вас как-то отблагодарить. Хотя бы угостить тем, что будет на столах, — Лайла улыбается, и Каталина встаёт рядом, обнимая её за талию. Согласно кивает. Эндрю все же смущается, а Кевин ощущает себя ужасно неловко, потому что всё это — из-за его прекрасной актерской игры. — Спасибо за предложение, но я, к сожалению, все ещё на работе, — отвечает Эндрю сухо. Лайла расстроенно хмурится. — Может, сможете подойти попозже? Как раз когда будет фуршет, — предлагает Кэт. Она, как истинная мамочка всей группы, хочет всех накормить. Эндрю вскидывает руку, глядя на часы, и пожимает плечами: — Если вы правда не против… — Конечно нет, — почти наперебой отвечают Лайла и Кэт. Кевин замечает стоящего рядом Джереми — замечает, как он смотрит на девушек, и его улыбку. Ладно, возможно, оно того стоило. Кевин просто надеется, что Лайла и Каталина не оставят записку без внимания. — Хорошо. Спасибо, — Эндрю кивает. Кевин понимает, что до сих пор не увидел на его лице улыбки. — Я… Тогда подойду, да? Они провожают Эндрю, а после пытаются настроиться на прежний лад, но от пережитого волнения всех накрывает необъяснимой радостью, и вокруг слышатся смешки, шепот, на лицах видны улыбки. Даже регистратор, кажется, проникся происходящим, но терпеливо ждёт продолжения. Жан склоняется к уху Кевина, когда племянница Каталины выносит подушечку с кольцами: — Видишь, прямо под ними. На ней ещё написано «открой меня», — шепчет он заговорщически. Кевин фыркает: — Как в «Алисе в стране чудес»? — Ну, не «съешь меня» ведь, — Жан закатывает глаза. Мгновения, когда подушечка с кольцами оказывается перед Лайлой и Каталиной, — самые волнительные в жизни Кевина. Ему кажется, что сейчас он упадет в обморок уже по-настоящему, потому что это напряжение натягивается до опасного предела. Первой записку замечает Каталина: взяв кольцо, она вытягивает бумажку, хмурится, открывая её, и будто хочет зачитать вслух, но её губы, приоткрывшись, так и застывают. Она читает про себя. Перечитывает. Показывает записку Лайле, а пока та читает, сама Каталина оборачивается и ищет глазами Джереми. Кевин тут же перехватывает её взгляд. Джереми выглядит отстраненно: кажется, он расслабился, возможно, это просто от нервов, потому что бедный Джереми явно устал переживать. Но когда он замечает какую-то заминку, тут же поднимает взгляд на девушек и видит, что что-то иное привлекло их внимание. Что же, теперь главное, чтобы это не привлекло внимание Джереми. К неимоверному облегчению Кевина, Каталина и Лайла, обменявшись красноречивыми взглядами, убирают записку под подушечку и надевают друг другу кольца. Делают вид, что ничего не было — что так и должно было быть. В конце концов, никто из гостей не в курсе, может, это и правда было обязательной частью — но Кевин видит, что Джереми не дает покоя эта непонятная записка, и очень надеется, что Джереми не перехватит её. — Объявляю ваш брак официальным, — торжественный голос регистратора вырывает Кевина из своих мыслей, — можете поцеловаться! На глазах Кевина случается самый нежный поцелуй из всех, что он когда-либо видел, и Каталина осторожно кладет ладонь на талию Лайлы, пока все вокруг аплодируют, а музыка становится громче, и кто-то взрывает хлопушки с конфетти. Атмосфера мгновенно теплеет, становится по-семейному хорошо, и Кевину хочется просто улыбаться. Судя по лицам сидящих рядом с ним гостей, он такой не один. Ну а после начинается все то, за чем люди обычно приходят на свадьбу: бесконечные подносы на столах, сменяющие один другой, стаканы алкоголя, разговоры, смех, обсуждение планов, обмен новостями со всеми, кого так давно не получалось увидеть. Кевин пользуется этим временем на все сто: он пробует все виды закусок и все миниатюрные десерты, начинает с вишневого пунша, но уже скоро оказывается у бара и заказывает маргариту. Чем больше в его крови алкоголя, тем более общительным он становится, так что вскоре Кевин уже болтает с ребятами из университета Джереми, которых видит едва ли не впервые, и по-настоящему хорошо проводит время. Правда, так или иначе рука напоминает о себе выстрелом боли в плече, и Кевин морщится, а потом отходит в сторону, тихо извинившись. Достает из кармана таблетницу: он наполняет её каждое утро на день вперед, таблетки распределены так, чтобы он случайно не выпил больше, чем следует, хотя иногда хочется сделать это намеренно. Кевин знает, что с алкоголем эти таблетки лучше не принимать, потому что они усиливают действие друг друга, что может негативно сказываться на его восприятии мира и физическом состоянии, но именно в этом многие и находят удовольствие. Кевин до сих пор не уверен, входит ли он в число таких людей, однако он глотает таблетку, запивая её водой, и присаживается на стул, ожидая, пока она подействует. Именно в этот момент он замечает, что прямо к нему, через всех гостей, направляется Эндрю. Ладно, на самом деле, по дороге Эндрю останавливался поговорить со всеми, и Кевин давно мог бы его заметить, но он был занят только своей болью, а вот теперь таблетка начинает действовать, и он поднимает взгляд — чтобы в первую очередь увидеть именно его. Эндрю переодел рабочий врачебный костюм на что-то гораздо менее сексуальное, но на нём оно всё равно смотрится горячо. Короткие рукава футболки позволяют увидеть мышцы его рук, круглый вырез притягивает взгляд. Он проводит ладонью сквозь волосы, останавливаясь возле Кевина, и делает глоток из стаканчика. От Эндрю пахнет чем-то мускусным и терпким, но с легкой ноткой сладости. — Как себя чувствует мой пациент? — хмыкнув, спрашивает Эндрю. Кевин закатывает глаза: он явно ждал чего-то другого. — Мне теперь это будут припоминать до конца жизни, — жалуется он. — А так, я отлично, — он поднимает бокал с коктейлем, прежде чем сделать глоток, ром обжигает горло, а в голову слегка ударяет, но от этого даже лучше. — Это хорошо, — Эндрю кивает, прислонившись бедром к столу рядом. Кевин, конечно же, не смотрит на эти бёдра. — На самом деле, такие обмороки здесь — постоянное явление. Я ещё не выяснил, что именно становится причиной, но обычно виню во всем жару и давление. — Логично, — Кевин хмыкает, хотя, признаться, совершенно не слушает слов Эндрю. Его сознание слегка плывет, потому что вещество таблетки всасывается в кровь, мешается со спиртом и создает взрывоопасный коктейль. Кевин почти заставляет себя смотреть Эндрю в глаза, а не на его руки. — Ты пришел ради бесплатного алкоголя? — И еды, — Эндрю кивает. — Но вообще, было очень мило со стороны невесты так пригласить меня. Я ведь толком ничего не сделал, они и сами могли взять что-то с ярким запахом и привести тебя в чувства, — он усмехается. — И я не привык к подобному гостеприимству. Захотелось отплатить тем же. Кевин прислоняется спиной к пальме рядом с ним, смотрит на Эндрю из-под прикрытых век; изучает, пытаясь подметить детали, которых не заметил сразу, при таком спонтанном первом знакомстве. — Медицинский костюм идёт тебе больше, — вдруг говорит он, тут же запивая свою глупость глотком коктейля. Эндрю сначала выгибает бровь, а потом фыркает. — А тебе больше идёт быть снизу, а не сверху, — говорит он — и тут же добавляет, заметив, как у Кевина от удивления отвалилась челюсть: — имею в виду, лежать на земле, а не возвышаться надо мной. Кстати, не советую перебирать с алкоголем, — он спокойно продолжает разговор, словно не он сейчас сказал эту пошлость. — Вдруг опять плохо станет? Алкоголь может уронить давление. — Ну, ты ведь уже здесь, — Кевин не может сдержать улыбку. — Поможешь привести меня в чувства? Эндрю качает головой, опустив руки в карманы. Делает шаг к Кевину, но лишь для того, чтобы взять пирожное со стола рядом с ним. Он поворачивается к Кевину в профиль, глядя на начинающийся на горизонте закат, и вонзается зубами в крем, а Кевин не может отвести взгляд. Это настолько глупая затея, что Кевину лучше бы прямо сейчас выбросить ее из головы, но почему-то она не оставляет его в покое. Эндрю — не оставляет. Взгляд Кевина скользит по острому изгибу его носа к линии челюсти, затем — на шею, кожа практически не выглядит загорелой, лишь слегка припудрена бронзой, а ключицы так притягательно выступают, что хочется укусить. Кевин тяжело сглатывает. Свадьба продолжается: музыка становится громче, гости — веселее, вокруг темнеет, включаются лампы и гирлянды. Они делают перерывы на то, чтобы перекусить и поболтать, Эндрю находит о чем поговорить с Элисон, пока Кевин стоит рядом с Жаном, смеясь, а их взгляды устремлены на укромный уголок в тени пальм, где устроились Лайла, Каталина и Джереми. Так забавно наблюдать за недоуменными взглядами остальных гостей, которые замечают, как Кэт вдруг садится на колени к Джереми, обнимает его за шею и устраивает голову на его плече, а Лайла подсаживается ближе и кладет ладонь на его бедро. Кевин видит, что они разговаривают, их лица — серьезные и влюбленные, так что Кевин знает, что это радостный разговор, и всё-таки ему волнительно. Он перехватывает Джереми только спустя час, когда тот мчится — наверняка на крыльях любви — уточнить какой-то вопрос с музыкой, потому что финалом вечера должна стать группа музыкантов, но пока их что-то не видно. — Джереми, — Кевин мягко опускает ладонь ему на плечо и смотрит, пытаясь сдержать улыбку, — такой довольный, а? — Я все расскажу, Кев, — тот почти сияет. — Но это… Боже, лишь бы ни у кого не возникло неправильных мыслей, — он вдруг смущается. — Особенно меня волнуют родители Кэт. А вот Кэт мнение её родителей, кажется, совсем не волнует, потому что, спустя ещё некоторое время, когда объявившиеся музыканты уже играют энергичный джаз на подмостках, Кевин оборачивается и видит, как Каталина целует Джереми, оставляя на его губах следы своей алой помады, а потом его со смехом целует Лайла, и Джереми выглядит совершенно опьяненным и счастливым. — Ваш организатор ещё и стриптизер? Его дарят молодоженам в качестве подарка на первую брачную ночь? — раздается вдруг вопрос, и Кевин оборачивается на уже знакомый голос, тихо смеясь. — Нет. Тут развернулась красивая любовная история, — он мечтательно улыбается. — Я очень хочу узнать, как все прошло, но не хочу им мешать, — Кевин пытается просто представить себе, сколько непростых разговоров с родственниками Каталины ещё предстоит Джереми, но сейчас Нокс выглядит совершенно счастливым, так что об этом можно задуматься позже. Эндрю пожимает плечами. — Ты работаешь здесь летом? Или живешь? — спрашивает Кевин с долей неловкости, потому что хочет поддержать диалог, но не знает, как сказать, что делает это ради возможности затащить Эндрю в постель. — Работаю в летнее время, — тот усмехается. В каждом его взгляде — будто бы нотка надменности, в каждой улыбке лёгкая насмешка, но Кевин почему-то не чувствует себя униженным. Почему-то Кевину хочется опуститься перед Эндрю на колени и сделать все, что он попросит. Возможно, ему не стоит больше пить. — Ладно, это был глупый вопрос, — неловко улыбается он. — У тебя же совсем нет акцента. Это логично. — Ma posso parlare anche l’italiano, — вдруг говорит Эндрю на чистом итальянском, и Кевин смотрит на него во все глаза, ощущая, как что-то вспыхивает внутри. — По-итальянски тоже могу. Учился в Болонье. — О… Вау, — только и может выдохнуть Кевин. Вокруг Эндрю появляется воображаемый ореол света, настолько потрясающим он кажется пьяному разуму Кевина. Но он ещё не настолько не в себе, чтобы просто броситься на него, так что Кевин достает из кармана таблетницу: на этот вечер у него есть ещё одна таблетка, и если они всё-таки потрахаются, она ему будет не нужна. Так что Кевин бросает её в рот и запивает остатками алкоголя. Эндрю приподнимает брови, но вопросов не задаёт. — Может… — начинает Кевин, но тут же замолкает, осознав, как глупо прозвучал бы. — Что? — спрашивает Эндрю. А, к черту. — Доктор, — Кевин улыбается, — ваш пациент не отказался бы от осмотра. У меня есть свободная спальня и целая ночь. — Ох уж эти фетишисты, — Эндрю закатывает глаза, но на его лице — усмешка. — Так бы и сказал, что хочешь со мной переспать. Я от такого обычно не отказываюсь. Кевин, не ожидавший такого прямого ответа, замирает, а потом выгибает бровь. Он правда не уверен, что ему не послышалось. — Мы ради приличия побудем здесь ещё, или ты предлагаешь уйти прямо сейчас? — продолжает Эндрю, убрав руки в карманы брюк, и Кевин сглатывает, осознав, что всё-таки ему что-то перепадет. — Сейчас, — выдыхает он. — Никто нас не потеряет. — Погоди, — Эндрю вдруг оказывается прямо рядом с ним в два шага, встаёт на носочки; пальцами берет его под подбородок и пристально смотрит в глаза. Кевин пораженно застывает, ничего не понимая. — Сколько ты выпил? — Я не считал, — хрипло отвечает Кевин. — А что это была за таблетка? — спрашивает он тише. — Обезболивающее, — быстрый ответ. — У меня есть рецепт. — Произнеси какую-нибудь скороговорку, — вдруг просит Эндрю, и Кевин, поморгав, заходится смехом. — Не смешно. Как я пойму, что ты ко мне клеишься не просто потому, что много выпил? — А что не так, даже если это и есть причина? — Кевин качает головой. — Нет, ты не понимаешь, — Эндрю отступает, сжимая челюсти. — Как я могу быть уверен, что ты правда этого хочешь и не пожалеешь об этом утром? Кевин тихо выдыхает. Он в курсе, что обычно мужчины не спрашивают о таких вещах. А если спрашивают — есть всего два варианта: либо они мудаки, которые боятся, что их упекут в тюрьму, либо… Ну, либо же у них есть опыт. Эндрю не похож на первый тип людей. В конце концов, Кевин дружит с Жаном, он знает, что Жан на месте Эндрю спросил бы о том же, или даже просто отказал, «пока не протрезвеешь». Эндрю не отказывает, но уточняет. — Я правда этого хочу, — отвечает Кевин тихо, меняясь в лице. — Если я передумаю, я скажу тебе об этом. Но я не передумаю. Я на тебя слюни пускаю с момента, как ты тут появился. Эндрю усмехается, но его плечи слегка расслабляются. — Ты знаешь, — вдруг говорит он. — Это хорошо. — У меня есть друг… — начинает Кевин, но Эндрю поднимает руку, останавливая его. — Я не хочу говорить об этом, если мы собрались заниматься сексом, — отрезает он, и Кевин понимающе кивает. — Уходим? Они вваливаются в номер Кевина, движения быстрые и лихорадочные, словно от этого сейчас зависит их жизнь. Дверь захлопывается за спиной Эндрю, и тот мгновенно прижимает Кевина спиной к стене, поднимаясь на носочки, чтобы замереть у его губ: — Прежде чем мы начнем, — выдыхает он, и Кевин не может фокусироваться на словах, потому что его губы обдает жарким и желанным дыханием, так что Кевину хочется только целоваться до умопомрачения. — Касаться руками только выше пояса, нарушишь — мы прекратим, — Эндрю говорит тихо, но четко, и Кевин понемногу выравнивает скачущий пульс, глядя в медовые глаза напротив. — Я только сверху и только с защитой. Если что-то будет не так, говори сразу, — то, как он выделяет последний пункт списка их правил, заставляет Кевина задуматься, но на большее его мозг сейчас не способен, потому что пухлые губы Эндрю маячат прямо перед его взглядом, так что Кевин твердо кивает. — О, и ещё одно правило. Мы используем слова. Я не смогу понять, все ли с тобой в порядке, если ты будешь молча кивать, — он звучит вполне серьезно, и Кевин всё же поднимает взгляд от его губ обратно к глазам. Эндрю слегка хмурится. — Хорошо, — хрипло бормочет Кевин. — Я все понял. Все устраивает. — Пожелания? — ладонь Эндрю ложится Кевину на талию, сквозь тонкую ткань футболки он чувствует его горячие пальцы, и разум затуманивает возбуждением. У него неприлично давно не было секса. Даже стыдно, что он возбудился так быстро. — Я просто хочу тебя и всё, что ты сможешь мне предложить, — отвечает Кевин с ухмылкой и плывет, к чертям плавится под этим твердым взглядом и под этими касаниями. Иногда все, что ему нужно — кто-то более уверенный и твердый, кто-то, кто возьмет на себя контроль и позволит Кевину отпустить. Так что Кевин отпускает. Эндрю врезается в его губы пламенем поцелуя, и они оба низко стонут от этого желанного соприкосновения. Кевин тут же обхватывает его торс, жадно скользит руками по спине, ткань одежды ощущается слишком плотной, когда она — единственная преграда между теплом двух тел, но Эндрю целует его активно и жадно, не позволяя сделать ни вдоха, ни движения, и Кевину остается лишь скулить в губы, пока руки Эндрю спускаются вниз и быстро расстегивают ремень на брюках. Ему не сразу удается справиться, потому что Кевин проникает языком ему в рот, их языки соприкасаются, и Эндрю жадно подается навстречу, пальцы, подрагивая, замирают на бляшке ремня. Кевин не может выдать ничего, кроме стона, но вот Эндрю справляется с его брюками, рывком спускает их вниз, а сам — не может оторваться от его губ. Вжимает в стену. Бедрами — в бедра, жадно, до хрипоты и царапин на спине, до жалоб от соседей и взмокших волос. Кевин чувствует его стояк бедром и довольно потирается пахом, мгновенно ощущая реакцию в ответ. От Эндрю пахнет вишневым пуншем, сигаретами и мятой, от него пахнет желанием, сексом и смятыми простынями. Его поцелуи похожи на ливень в жаркий день, оглушают, но вызывают зависимость, и Кевин замедляет поцелуй, лишь когда ощущает, что ему не хватает воздуха. Эндрю послушно позволяет, целует медленнее, губы скользят по губам горячо и влажно, отстраняются, снова дразнят невесомым касанием, пока Кевин не целует его снова. Но Эндрю всё-таки отстраняется, и Кевин видит: его взгляд подернут дымкой, он выглядит изголодавшимся по таким поцелуям, но Кевин не решается снова потянуться к его губам — чересчур железной ощущается хватка Эндрю на бедрах. Пусть все идёт так, как он захочет. — Ты сможешь кончить дважды? — спрашивает вдруг он, и хрипотца в его голосе лишает Кевина возможности осознать вопрос. Потом он обдумывает все буквы, складывает их в слова — и окончательно теряет дар речи. Пока он глупо хлопает глазами, Эндрю тянет его к кровати, стягивает брюки и заставляет сесть. Опускается на колени. — Кевин. — Ты сможешь заставить меня кончить дважды? — парирует Кевин, не придумав ничего умнее, и Эндрю фыркает. Кончики ушей краснеют из-под белесой взлохмаченной шевелюры. Кевин тянет ладонь к его волосам, проводит сквозь них, зарываясь пальцами, невольно оттягивает, и Эндрю послушно следует за его рукой. Заметно сглатывает, пытаясь взять себя в руки, и отвлекает Кевина тем, что спускается к его бедрам и начинает покрывать их поцелуями. Кевин сдается. Он слаб перед подобным. Он вообще слабый человек, когда дело касается таких мужчин как Эндрю. Черт бы его побрал. Он откидывает голову назад, прикрывает глаза, и для него оказывается неожиданностью, когда Эндрю обхватывает губами его член. Кевин тут же издает рваный стон, опуская голову, ловит взгляд глаз Эндрю. Они почти светятся сталью во тьме спальни, которую освещает лишь свет луны и фонарей сквозь окна. Кевин невольно тянет ладонь к его лицу, обхватывая его скулу ладонью, и то, как Эндрю льнет к его прикосновению, когда он скользит большим пальцем по коже, заставляет Кевина издать тихий стон сквозь приоткрытые губы. Не отрывая взгляд от его глаз, Эндрю берет глубже, умело работая языком, и Кевин тонет в ощущениях и удовольствии, пока вся комната закручивается воронкой. Оргазм от рта Эндрю — быстрый, точный, высокий, с пальцами в светлых волосах и громким стоном. Эндрю держит его за бедро, пальцы сжимают до синяков. Это быстро и жарко, Кевин не чувствует ног, когда заканчивает, но он чувствует губы Эндрю на своем члене, чувствует его горячие пальцы на талии под футболкой, чувствует, как он тянет ткань вверх, побуждая Кевина поднять руки и позволить ему снять с себя одежду. Кевин расслабленно падает на спину на прохладные простыни, и Эндрю, скинув с себя одежду, оставшись только в нижнем белье, садится рядом. — У тебя есть смазка? — спрашивает он, заботливо положив ладонь на разгоряченный торс Кевина. Тот, все еще пытаясь отдышаться, кивает: — В ванной. Сейчас, — он порывается встать, но Эндрю останавливает его. — Скажи, где, и я принесу, — говорит он тоном «я все решу», и Кевин не может не расплыться в глупой улыбке. — Косметичка на полке возле раковины. Смазка в фиолетовой бутылочке, — говорит он, и Эндрю тут же встаёт. Кевин не уверен насчёт того, что поражает его сильнее в следующие минуты: то, как умело и точно пальцы Эндрю растягивают его, или то, как Эндрю заботится о нём — спрашивает, как он себя чувствует, предупреждает о каждом своем действии, кажется чем-то невероятным так заботиться о ком-то почти незнакомом. Однако Кевин плавится в его руках, позволяя Эндрю делать всё, что ему будет угодно, и тот почти доводит его до второго оргазма с помощью простого фингеринга. Господи, у Кевина и правда давно не было секса, раз он настолько отчаялся. — Сможешь принять меня? — шепчет Эндрю, оставляя поцелуи на его шее, пока три его пальца медленно двигаются внутри. Кевин скулит, все его силы уходят на то, чтобы не кончить, так что он не в состоянии ответить. — Кевин? — Я же не видел твой член, — бормочет он, облизывая губы. Эндрю фыркает. Вдруг берет ладонь Кевина в свою и тянет ее к своему торсу. Кевин распахивает глаза, натыкаясь на испытующий взгляд Эндрю. Позволив Кевину скользнуть рукой по его плоскому животу, он спускает его пальцы ниже, к паховой области, и Кевин чувствует жесткие волосы, а потом — горячую плоть. Обхватывает его член пальцами, потому что его не нужно приглашать дважды. Эндрю едва слышно выдыхает. — Не знаю, смогу ли, но я хочу, — наконец стонет Кевин, и Эндрю хмыкает. — Хорошо, — выдыхает он в шею Кевина, прежде чем слегка прикусить зубами, и тот на мгновение выпадает из реальности, пытаясь удержаться на вершине удовольствия и не рухнуть вниз, пока Эндрю надевает презерватив. Блять, блять, как же хорошо его руки ощущаются на бедрах, как будто были созданы для его ног, и как же хорошо — его член — входит в него. Кевин издает судорожный вздох, сжимая простыни в пальцах, и Эндрю вдруг касается его ладони своей, осторожно заставляет разжать пальцы и взять его за руку. Кевин сквозь силу открывает глаза, веки кажутся тяжелыми, но он смотрит на Эндрю сквозь дрожь ресниц и ощущает его толчок бедрами. Вот так. — Так хорошо? — спрашивает Эндрю, будто прочитав его мысли, и Кевин кивает, сжимая его пальцы сильнее. Ему отчаянно хочется коснуться, так что он тянется сначала к волосам Эндрю свободной рукой, притягивая его к себе, потом, пока Эндрю влажно целует его, ладонь Кевина спускается на его затылок и шею, и этот собственнический жест ещё никогда не ощущался таким осторожным, никогда ещё Кевину не хотелось так сильно кому-нибудь подчиниться. Эндрю, выпустив его ладонь, срывает с этой сцены остатки сентиментальности и начинает просто втрахивать его в кровать. Не грубо, но твердо и быстро, без особенной нежности — но с вниманием к его телу, к его губам, с которых он сцеловывает стоны, к его ощущениям: ни одного сомнительного движения, никакой жесткости. Кевин просто наслаждается так, как не наслаждался уже давно, и позволяет себе издавать низкие и протяжные стоны, пока Эндрю не поднимает его ногу себе на плечо. Тогда стоны превращаются во всхлипы и жалобный скулеж, потому что Эндрю двигается быстро и точечно попадает по простате в этом положении, а Кевин — слабый мужчина. По-прежнему. Эндрю чувствует, что Кевин уже близко, и издевательски замедляется. Входит полностью, выбивая из Кевина стон, затем выходит совсем и обхватывает его член ладонью. Кевин, потерявшись и захлебнувшись в потоке ощущений, тянется было к его бедру, но его встречает предупредительное касание пальцев, и он отдергивает руку как ошпаренный. Эндрю сжимает его ладонь в своей и быстрым движением бедер входит снова. Кевин издает задушенный стон. Это просто невыносимо, он не хочет, чтобы все заканчивалось так быстро, но вместе с тем не продержится больше, блять, ни минуты. — Я сейчас кончу, — тянет он сквозь зубы, и Эндрю хмыкает. — Хорошо, — просто говорит он. И убирает руку с его члена. Да он издевается. Кевин хрипло стонет и приподнимается на локтях, но ускорившийся вдруг темп заставляет его откинуть голову назад и снова застонать. — Ты можешь… — бормочет он, и Эндрю останавливается. Ладонь скользит вниз по бедру Кевина, к колену, дразняще гладит, но он ждет. — Коснуться меня. — Тебе этого недостаточно? — фыркает Эндрю, сжимая пальцы на его ноге сильнее. Чуть двигает бедрами, чтобы напомнить, что он все еще внутри. Кевин устало стонет и закрывает глаза. — Ты когда-нибудь достигал оргазма без прикосновений? Всем обычно нравится. — Н-ни разу, — Кевина пробивает дрожь. Он не уверен, что выдержит и минуту без этих блядских прикосновений, но Эндрю, кажется, и правда не собирается ничего делать. — Не хочешь попробовать? — голос Эндрю звучит бархатно. Маняще. Кевин ничего не хочет, кроме его горячей и грубоватой ладони на своем члене, но Эндрю вдруг снова начинает двигаться, постепенно наращивая темп, и Кевин падает на спину, сгибая руку в локте и закрывая лицо. Теперь стоны даже не звучат в отрыве друг от друга, они — единый звук, сливаются в линию, и Кевин не может унять дрожь от того, как сильно ему хочется наконец кончить. Так что он позволяет Эндрю творить свою магию, и это случается совсем скоро — или спустя десять минут, Кевин так хочет просто кончить, что осознание времени ускользает песком сквозь пальцы. Но все-таки ему это удается — достичь оргазма без стимуляции. Это слегка непривычно, и сначала кажется, что недостаточно, тянет в животе, узел скручивается до боли в паху, пока он замирает на самом подступе к финалу, — но волна вдруг обрушивается, и он тоже — падает и разбивается брызгами о водную гладь. А Эндрю спешно обхватывает его член и проводит его через оргазм движениями ладони, пока сам не вздрагивает в нём, кончая почти беззвучно. Кевину хотелось бы услышать, как он стонет, но подобной откровенности Эндрю себе не позволяет, так что остается наслаждаться лишь его тяжелым горячим дыханием, его касанием на талии, пальцы лениво скользят выше, обхватывая ребра, и Кевин выдыхает с облегчением. Это было хорошо. Ровно как он хотел. Пока Кевин плавает в сладости оргазма, Эндрю осторожно выходит из него, завязывает наполненный презерватив и — господи, откуда у него только есть силы, — встает, чтобы уйти в ванную. Кевин не открывает глаза, пока Эндрю не опускается на кровать рядом. — И часто ты так? — спрашивает вдруг Эндрю. Кевин приоткрывает глаз. — Как? — то ли он еще не пришел в себя после двух оргазмов, то ли Эндрю и правда разъясняется не слишком понятно. — Трахаешься с незнакомцами, — Эндрю садится. — У тебя можно покурить? — Давай лучше выйдем на террасу, — предлагает Кевин, нехотя поднимаясь и натягивая шорты на голое тело. Эндрю следует его примеру, и они выходят в прохладный ночной воздух. Вдалеке до сих пор слышна музыка. Эндрю достает сигареты, предлагает Кевину, и тот берет одну: он курит редко, но обычно — в перерывах между таблетками, когда нужно продержаться еще пару часов, а тело выжимает из него все соки. Сейчас, после еще недавнего расслабления, ему хорошо, но он знает, что эффект будет не особенно долгим. Так что он протягивает сигарету к Эндрю, чтобы тот прикурил, а после затягивается. Выпускает дым через нос. — Вообще, достаточно часто, — вдруг отвечает он на вопрос, о котором Эндрю уже будто бы забыл. — Но впервые за последнее время. — Но почему я? У тебя кинк на врачей? — со смешком спрашивает Эндрю. — Или головой ударился, когда сознание потерял? — Кстати об этом, — Кевин усмехается, затягиваясь снова. — Я не терял сознание. Я вообще всё слышал и понимал, когда ты пришел. Хорошо сыграл? Эндрю непонимающе выгибает бровь. Кевин, рассмеявшись искреннему непониманию на его лице, рассказывает ему всю историю: о том, как они слушали о чувствах Джереми, о том, что Жан узнал от Каталины, — и о том, как они решили помочь. — Так вот в чем дело, — Эндрю хмыкает. — Ладно, я ожидал чего-то более глупого. Это даже… мило. Кевин смеется. Тушит сигарету, оставляя ее в пепельнице, а после поворачивается к Эндрю, упираясь ладонью в дверной косяк. — Второй раунд? — спрашивает он, чуть склонившись к нему, и Эндрю хитро прищуривается. Каре-зеленые глаза темнеют в свете фонарей. — Для кого-то уже третий, — бормочет он, прежде чем сжать запястье Кевина и притянуть его к себе для поцелуя со вкусом сигарет и ночного воздуха.

***

Кевин просыпается в постели один. Сначала он даже думает, что все это ему приснилось, но боль в бедрах дает о себе знать, а следы от пальцев и укусов доказывают, что прошедшая ночь была реальностью. Но Эндрю, конечно, ушел. В те часы, которые они бодрствовали после того короткого разговора, Эндрю позволил Кевину отсосать ему, и Кевин дразнил его до ужаса долго, испытывая пристальными взглядами в глаза и горячими движениями губ. Потом они говорили, потом — снова курили и снова целовались. А когда Кевин предложил Эндрю остаться до утра, тот повел плечами: — Ты ведь понимаешь, что это ничего не значит? — Прекрасно понимаю, — у Кевина внутри зашевелилось неприятное ощущение, хотя на деле они ведь оба просто воспользовались друг другом по обоюдному желанию. — И если я останусь, это по-прежнему не будет ничего значить. Кевин понимал и это, но не мог объяснить, почему для него было бы важно провести ночь (вернее, ее остаток) в одной постели. И все-таки он уснул еще до того, как Эндрю успел уйти, а наутро был уже один. Он выпил не так много накануне, но голова у него просто раскалывается, так что он приводит себя в порядок и тянется к блистеру, чтобы выложить в таблетницу порцию на этот день. Его бросает в холодный пот, когда, выдавив две последние таблетки из одного блистера, он берёт второй и осознает, что случайно взял пустой блистер. А полный остался в его аптечке дома — в его квартире в Штатах, тогда как он на другом материке, рейс домой — через четыре дня, и ему надо будет как-то продержаться без таблеток. Господи, блять, боже. Кевин пытается не поддаться панике, но она все равно накатывает, и он кладет одну из таблеток на ладонь, но останавливается. Ему надо продержаться на двух. Нет, это безумие, он явно не продержится, будет безумием даже пытаться — но у него не особенно есть выбор. Вернув таблетку в коробочку, Кевин натягивает футболку дрожащими руками и направляется на завтрак. Ему надо что-то придумать, но пока голова совершенно отказывается работать, все еще плавая в дымке после прошедшей ночи. В кафетерии он видит Жана: тот сидит за столиком в тени и потягивает кофе с книгой в руках. Как будто бы он вчера вовсе не пил и его не мучает похмелье. Взяв кофе и вафли, Кевин плюхается рядом с ним и сразу выпаливает: — Я оставил таблетки дома. — И тебе доброе утро, — Жан поднимает на него взгляд. Ладно: по мешкам под глазами видно, что вечернее веселье все-таки сказалось и на нем — им уже не по семнадцать, в конце концов. — Какие таблетки? — Трамадол, — говорит Кевин выразительно, и Жан сначала хмурится, а потом распахивает глаза. — Что значит оставил дома? — То, блять, и значит, — Кевин ставит на стол таблетницу с двумя таблетками, и Жан вздыхает. Потом, окидывая его взглядом, вдруг прищуривается. — Еще вчера у тебя этого не было, — говорит он, указывая на его шею, и Кевин машинально накрывает это место ладонью. Вспоминает, что увидел сегодня утром в зеркале: неяркие следы вроде засосов, оставленные Эндрю. — Когда успел? — Ночью, — бубнит Кевин, потирая шею, а потом его вдруг озаряет: — точно. Есть же Эндрю. — Эндрю — это, позволь спросить? — любопытствует Жан. — Врач. Ну, который вчера приводил меня в чувства, — Кевин отмахивается. — Надо зайти к нему. — Господи, Кевин, ты трахался с этим врачом? — глаза Жана почти вылезают на лоб, но Кевин лишь закатывает глаза: — А что, завидуешь? — Было бы чему, — бубнит Жан. — Думаешь, он даст тебе твои наркоманские таблетки без рецепта? Или хочешь ему отсосать, чтобы он сжалился? — Иди к черту, — фыркает Кевин, мгновенно ощущая жар в животе от воспоминаний о прошлой ночи. А что, неплохая идея. — Может, это знак, что пора бросать? — спрашивает Жан вдруг с осторожностью. Кевин едва подавляет раздраженный вздох. Он сидит на таблетках три года — на трамадоле только полтора, до этого были нестероидные противовоспалительные, которые посадили ему желудок к чертям, а еще почти перестали помогать с болью, так что он перешел на опиоиды. Во всем виновата авария, в которую он попал за четыре года до этого, и Кевин не любит вспоминать то время, потому что та травма лишила его любимого хобби и чудом не лишила жизни, — однако она остается этим постоянным напоминанием в виде обезболивающих, которые он глотает как конфетки. Жан находился рядом с Кевином все это время — и, к бесконечному удивлению Кевина, находится и по сей день. Было столько ситуаций, в которых Кевин вёл себя как абсолютный мудак — и после которых любой человек ушел бы, послав его куда подальше, — и его не оправдывают ни боль, ни действие лекарств. Однако каждый раз Жан оставался, и Кевин бесконечно ему за это благодарен. Он не сразу понял, что стал зависимым от таблеток, хотя предупреждали его об этом все, кто только мог — и Жан, и Рене, и отец с Эбби. Сначала Кевин отрицал даже саму возможность стать зависимым, потом — стал замечать, что его настроение ухудшается, если он долго не принимает таблетку. И снова: у него включился режим отрицания, он продолжал пить таблетки, понемногу увеличивая дозировку, когда предыдущая переставала работать. В конце концов дозировка достигла небезопасного уровня, и Кевин стал искать способ выбить себе таблетки посильнее. Будучи юристом, он мог без проблем найти кого-нибудь, кто смог бы доставать ему эти таблетки на регулярной основе, так что Кевин не стал изобретать велосипед и просто позвонил знакомому врачу из центральной больницы в Нью-Йорке. Глассман был не слишком доволен его просьбой, и, когда Кевин к нему приехал, ещё пытался его отговорить и предупредить, но Кевин находился в стадии обострения боли, и Глассман, взглянув на его серое лицо и хмурый туманный взгляд, понял, что все его аргументы будут бессильны. И выписал Кевину рецепт, пообещав выписывать их каждые полгода — впрочем, обещая это, он смотрел в пол. Кевину тогда было так плохо, что он не ощущал ни вины, ни сожаления, но потом, купив первую упаковку в аптеке, положил её перед собой и погрузился в задумчивость. Трамадол относился к опиоидам, и это уже были не конфетки. Стоило быть осторожным, если Кевин не хотел по случайности покончить с собой. Когда Жан узнал о том, что Кевин сменил таблетки, он зачитал ему целую лекцию о том, как вредны опиоиды при длительном применении, — и о том, как это опасно. Несмотря на его тон и раздражение в голосе, Кевин видел, что он просто очень сильно за него волнуется. У Жана был свой бизнес, но в остальное время он помогал Рене с её благотворительной организацией, и они нередко работали с онкологическими больными. Жан знал, что такое опиоиды, и не был голословным, но от этого Кевину стало только хуже: в то время он тонул в постоянном самобичевании касательно того, имеет ли он вообще право пить обезболивающие, или его ситуация и правда не такая уж и серьезная, чтобы не суметь просто потерпеть. Когда он не выдержал и поделился этими мыслями с Жаном, тот долго молчал — так долго, что Кевин искренне начал переживать. Но когда он наконец заговорил, его голос звучал непривычно глухо: он сказал, что Кевин невероятно сильный, раз пережил то, что сумел пережить, однако именно эти таблетки могут забрать его силу и сделать его простым наркоманом, который продает последние вещи ради дозы. Сначала Кевин едва на него не обиделся, но Жан говорил так серьезно, и в его голосе была такая боль, что Кевину стало не по себе. И всё-таки с каждым месяцем он двигался все дальше по этой тропинке, потому что иногда боль становилась совсем невыносимой, и его образ в чужих глазах беспокоил его в последнюю очередь. Именно поэтому сейчас Кевин знает, что Жан говорит не всерьез, но по-прежнему беспокоится. Потому что Кевин сидит на трамадоле уже полтора года. Потому что боль Кевина не становится лучше. Потому что мысль о том, чтобы провести без таблеток три дня, пугает его сильнее, чем мысли о возможной Третьей Мировой. — Ты же знаешь, это так не работает, — ворчит он, отрезая кусочек вафли с творожным сыром и лососем, и Жан, загнув уголок страницы, наконец закрывает книгу. Смотрит на Кевина со всей серьезностью. — Я знаю, Кев, — говорит он с непривычной мягкостью. — Но мы все за тебя переживаем. Это твоя жизнь, ты взрослый человек, и я не хочу, чтобы ты постоянно жил в боли, но… — Значит, на этом разговор и закрыт, — обрывает его Кевин — немного грубее, чем планировал, из-за чего Жан недовольно морщится. Сканирует Кевина взглядом. Наконец кивает. — Если этот чудо-доктор не даст тебе таблетки, переезжай ко мне, — предлагает он. — Переживать ломку в одиночестве тяжело. — Хотелось бы обойтись без ломки, — сквозь зубы говорит Кевин, и что-то внутри сжимается в узел.

***

Ему не составляет труда выяснить, где живет Эндрю: всего лишь пара вопросов и одна купюра, зажатая между пальцами, — и вот он уже стоит у двери его номера и осторожно стучит. Сегодня у Эндрю выходной. Поэтому Кевин не застал его на рабочем месте в медпункте — и, конечно, сильно удивился, увидев там дружелюбного итальянца, который тут же начал расспрашивать Кевина о том, что его беспокоит. Беспокоил Кевина только Эндрю — и отсутствие таблеток. — Сталкер, — бросает Эндрю, открыв ему дверь, но после пропускает внутрь. — И тебе привет, — Кевин старается быть вежливым и не слишком вызывать подозрения, но с каждой секундой его внутренний голос говорит всё громче, просит его перейти сразу к теме, не ходить вокруг да около. — Позволишь спросить, зачем пришел? — спрашивает Эндрю, лишая его необходимости начинать первым. Кевин выдыхает. — Во-первых, спасибо за ночь. Это было потрясающе, — неловко выпаливает он, и Эндрю фыркает, отмахиваясь. — Может, ближе к делу? — Это настолько очевидно? — с некоторым отчаянием спрашивает Кевин. — Ну, вероятно, нет. Но я догадываюсь, что ты не стал бы приходить затем, чтобы просто меня поблагодарить, — он разваливается в кресле, на нём надет халат, приоткрывающий вид на грудную клетку. — Хорошо. Мне нужна помощь, — он выдыхает. Эндрю тут же прищуривается, заметно напрягаясь. — Вчера ты видел, как я пил таблетки, даже спросил у меня об этом после. Это сильные обезболивающие, прописанные мне врачом после травмы, которую я получил в аварии, и я пью их уже второй год. Сегодня я обнаружил, что случайно забыл почти всю упаковку дома. Конечно, у меня нет с собой рецепта… — Что за таблетки? — сухо спрашивает Эндрю. Кевин колеблется — знает, какую реакцию обычно наименование препарата вызывает у врачей. — Трамадол, — наконец говорит он, и брови Эндрю ожидаемо взлетают вверх. — Ты пьешь их, извини меня, сколько? — спрашивает он. — Ты вообще в курсе, что при употреблении их в течение долгого времени они просто тебя убивают? — Да, имею представление, — Кевин не готов выслушивать нотации ещё и от Эндрю. — Я не имею права давать опиоидные препараты без рецепта. Это уголовка, — говорит Эндрю хмуро. — Я все это знаю, — Кевин спешит его успокоить. — Я юрист. Отлично в этом разбираюсь. — Зачем ты гробишь свою жизнь, — Эндрю качает головой. — И что ты от меня хочешь? — Мы улетаем только через три дня. Я не продержусь без таблеток. — Шансы на успех кажутся почти призрачными, но Кевин всё же пробует. — Даже если я хотел бы нарушить закон, а я, напоминаю, этого не хочу, у меня здесь просто нет трамадола, — говорит Эндрю вдруг. — Максимум, что я тебе могу дать, это ибупрофен. — Для меня он абсолютно бесполезен, — Кевин устало вздыхает. Конечно: было наивно полагать, что здесь, на каком-то курорте, будут сильные обезболивающие. — Я попробую что-нибудь найти, — говорит Эндрю, но в его голосе — холодность. — Я зайду вечером? — с надеждой спрашивает Кевин. — Ну зайди, — усмехается Эндрю, и подтекст, который оба боятся озвучить, струится между фраз.

***

В общем-то, Кевин и сам до конца не понимает, как снова оказался в постели Эндрю. Точнее, он знает, что шел сюда именно с таким намерением, но совсем не верил, что Эндрю ему позволит. А Эндрю не только нашел ему хорошие обезболы, но и ответил на поцелуй, когда Кевин заставил его прижаться спиной к стене и с вопросом склонился к лицу. И вот — они лежат в кровати, пытаясь прийти в себя, Кевин тяжело дышит, а после тянет ладонь и касается волос Эндрю. Поворачивает к нему голову. — Я даже не знаю твоей фамилии, — говорит он вдруг. — А зачем она тебе? — Эндрю задаёт вполне логичный вопрос. — Ты уедешь послезавтра, я останусь здесь. Мы никогда больше не увидим друг друга. Так зачем? — Все, что было в Вегасе, остается в Вегасе, — хмыкает Кевин себе под нос. — Хорошо. Как скажешь. — Ты ведь сам этого хотел, — напоминает Эндрю, и Кевин кивает. — Я всегда слишком романтичный после секса, это проходит, — объясняет он. Эндрю фыркает. Они выходят покурить на балкон номера, молча курят в темноте, пока Эндрю не притягивает Кевина к себе для поцелуя, а тот не тушит сигарету в тот же миг, потому что есть вещи поинтереснее. И так проходят дни: тянутся плавленой карамелью, ссыпаются песчинками в песочных часах. На третий день вся их компания идет заниматься сноркелингом в бухте, и Кевин думает, что у него галлюцинации, когда, выйдя из воды и сняв маску, он вдруг видит Эндрю. Светлые бёдра в плавках, обнаженный торс, накинутое на плечи полотенце. — Это я его пригласила, — с улыбкой говорит Лайла. Кевин медленно кивает. — А то вдруг опять сознание потеряешь, — говорит вдруг Эндрю, и все смеются. Кевин — в том числе. Капли воды на теле Эндрю притягивают взгляд Кевина, и тот замечает, а потому смотрит на Кевина в ответ — пристально и с ухмылкой. Они сверлят друг друга взглядами на протяжении всего времени, Кевин берет себе коктейль, потягивая его через трубочку, и Эндрю невзначай садится к нему на шезлонг. Прохладная кожа бедра на мгновение касается горячей ступни Кевина, и тот не может сдержать вздох — и едва ли может удержать себя от того, чтобы не протянуть ногу обратно к нему. Но он помнит слова Эндрю и потому лишь делает глоток коктейля, сканируя его бедра взглядом. Джереми сидит рядом с Каталиной, Лайла стоит позади него и массирует его плечи, и Кевин видит довольное лицо Джереми. И он так за него счастлив, что сейчас ничего больше не имеет значения. Даже эта чертова боль, которая раскалывает его голову надвое и вызывает покалывание в руке. Кэт приподнимается на локте и берет Джереми за предплечье. Тот поворачивается к ней, и на его лице — это очаровательное выражение нежности и внимания. Каталина с хитрой ухмылкой тянется, чтобы коротко коснуться поцелуем его губ, и Джереми тут же расцветает. Скулы заливаются розовым теплом. Кевин хотел бы жить в этом мгновении вечно, но он также не против и мгновения парой часов спустя, когда они оказываются в прохладе номера Эндрю, и тот сажает его на кровать, тут же пальцами приподнимая за подбородок, чтобы поцеловать. Кевин обхватывает его талию широкими ладонями, сжимая, и Эндрю вдруг садится к нему на колени. Осторожно берет Кевина за руку и опускает её на свое бедро. Того прошибает дрожью, и он на мгновение замирает, горячо дыша, прежде чем вернуться к губам Эндрю и сжать его бедро пальцами с непривычной нежностью. Притянуть к себе ближе. Когда они лежат на смятых простынях после, и Эндрю курит, выпуская дым в комнату, наполненную запахом секса, Кевин приподнимается на локте и просто смотрит на него. На изгиб его носа, скулы, которые становятся острее, когда он затягивается; на длинные светлые ресницы и каре-зеленую радужку, напоминающую мёд. Эндрю сегодня работает в ночную смену, так что у них есть ещё пара часов, прежде чем придётся расходиться, и Кевин не может налюбоваться. — Ты красивый, — говорит Кевин вдруг. Эндрю усмехается, выпускает облачко дыма. Не поворачивается и ничего не говорит. — Это просто… наблюдение. Ничего такого. — Я знаю, — отвечает Эндрю спокойно. — Кстати, я нашел тебе таблетки. Хватит одного блистера? Сердце Кевина подскакивает в груди, и он резко садится. От этого голова отзывается звоном: секс и простые обезболивающие на время помогают отвлечься от синдрома отмены, но на самом деле его организм принимает его очень тяжело. — Какие таблетки? — Не трамадол, конечно, — Эндрю фыркает. — Не собираюсь подсовывать тебе наркоту. Но габапентин. Они должны неплохо сработать. Может, перейдешь на них, — он бросает на Кевина многозначительный взгляд. — Это же от эпилепсии? — хмурится Кевин. — Не по прямому назначению их применяют от хронической боли, — поясняет Эндрю, лениво садясь и потягиваясь. Мышцы на груди красиво растягиваются, Кевин бесцельно залипает на выпирающие ребра и молочную кожу, усеянную родинками. Как ему хочется снова уложить Эндрю на спину и целовать каждую из них, доводить его поцелуями до тех пор, пока он не начнет скулить. — В том числе от нейропатической. — Что это? — Кевин встаёт с кровати, направляясь в ванную, чтобы умыться. Потушив сигарету, Эндрю идёт следом: — Психогенная боль. Когда в теле нет причин для нее, но рецепторы в мозге реагируют. Такое может быть из-за травматичного события или из-за того, что человек долго жил с болью. Ты делал снимки руки? Что говорят врачи? — Что причин для боли нет, — бубнит Кевин, вытирая лицо. На мгновение у него проскальзывает мысль о том, что он уже просто не хочет жить без таблеток и слабо представляет такую жизнь, что без боли он будет совсем другим человеком, но тут же горло обхватывает кольцом вины. Это глупо — так думать, если есть возможность избавиться от боли. Он ведь знает, что хотел бы жить без нее. Даже если это будет означать, что он сам станет другим. — Ты был у психиатра, Кевин? — спрашивает вдруг Эндрю, и тут ему уже нечего ответить. Жан говорил ему об этом. Рене — говорила. Эбби пыталась мягко намекнуть, что та авария была тяжелой для Кевина, близость смерти и обстоятельства аварии наверняка оставили на нем отпечаток, — но Кевин упрямо отрицал наличие проблемы. А проблема была и остается. — Это не психогенная боль, — отвечает он более грубо, чем планировал. Выйдя из ванной, берет блистер с таблетками с журнального столика и рассматривает капсулы. — Могу выпить? — Три раза в день, — предупреждает Эндрю. — Лучше начать с одной. — Ой, да что мне будет после трамадола, — Кевин отмахивается и уже по-свойски наливает в стакан воды из кувшина, а после выдавливает на ладонь таблетку. Руки дрожат от нетерпения: только в эти мгновения он понимает, насколько, пожалуй, его ломает. — Тошнота, спутанность сознания, тремор, судороги, сухость во рту, — со скучающим видом перечисляет Эндрю. — Мне продолжать? Не отвечая, Кевин проглатывает таблетку, ощущая, как она проходит по пищеводу. Делает вдох, затем медленно выдыхает. — Из всего этого у меня сейчас нет разве что судорог, — говорит он наконец, повернувшись к Эндрю. — Так что как-нибудь я уж точно справлюсь. От последнего полного дня на курорте Кевин старается взять максимум: выходит утром на пробежку вдоль пляжа, берет апельсиновый фреш в баре и садится с ним на солнце, чтобы почитать. Именно там его находит Эндрю: сегодня его рабочий день, так что он в бежевом хирургическом костюме с ручкой в нагрудном кармашке и бейджиком, который гласит Доктор Миньярд. Кевин не упускает случая пошутить на этот счет: таблетки, которые дал ему Эндрю, уже понемногу начинают свое действие, и ему становится если не лучше, то по крайней мере — терпимее. — Доктор Миньярд, — ухмыляется он, — рад вас видеть. Смогу заглянуть к вам сегодня на осмотр? Эндрю хмыкает, присаживаясь на стул рядом. — Осмотр чего, идиот? — Так сразу? — Кевин изображает притворное удивление. — Ну, я могу сказать, но лучше будет, если я по… — Кевин, — Эндрю перебивает его со смешком. — Моя смена заканчивается в восемь. После этого я могу заглянуть к тебе сам. — Как скажешь, — тут же успокаивается Кевин. — Мы улетаем завтра, — говорит он будто невзначай. Эндрю кивает. — Буду рад, если останешься у меня до утра сегодня, — Кевин сомневается ужасно сильно, когда говорит это — ведь это так глупо, да и не имеет смысла, они вряд ли встретятся снова, мир не настолько тесен, и все же ему хочется побыть с ним. Не спать всю ночь, если потребуется. — Хорошо, — неожиданно послушно отвечает Эндрю. — Но сейчас позволь мне поработать. — Есть, сэр, — Кевин давит широкую ухмылку и одним глотком допивает остатки свежевыжатого сока. Эндрю и правда приходит к нему — правда, ближе к девяти вечера, и насыщенный день оставил Кевина почти без сил, но он все равно осторожно целует его уже на пороге, а ещё видит, что Эндрю не переодел медицинскую форму. Сначала он хочет пошутить, но в конце концов решает просто наслаждаться этим, а потому тянет Эндрю за собой в душ, где отсасывает ему под струями горячей воды. Для разминки. Когда они возвращаются в спальню, все только начинается, и этой ночью у Кевина случается лучший римминг в его жизни, хотя не то чтобы он в принципе испытывал нечто подобное. У него голова идёт кругом, когда он, совершенно без сил, падает на влажные простыни, и Эндрю ложится рядом, выводя круги на его спине меж лопаток. От этого действия Кевина пробивает приятной дрожью, и он снова выдает вздох, похожий скорее на стон, но Эндрю лишь растрепывает его волосы и усмехается. Они не ложатся спать до самого рассвета. Кевину хочется взять от Эндрю всё, и проблема лишь в том, что Эндрю даёт ему лишь малую часть себя, в основном уделяя внимание Кевину. Но все эти часы — это не только секс: это разговоры, сигареты, прохлада ночи на террасе и ленивые поцелуи. Кевин не помнит, когда в последний раз ощущал себя настолько свободным: ему кажется, будто эта поездка — как и этот курортный роман — вдохнула в него жизнь. — Мы вряд ли снова увидимся, да? — говорит он, когда они закрывают шторы и возвращаются в постель, наконец действительно собираясь ложиться спать. Эндрю взбивает подушку и укладывается, а после устремляет взгляд на Кевина. — А ты бы хотел? — Я не знаю, — признается Кевин. — Хочется оставить всё так, как есть. Чтобы это было ярким и приятным воспоминанием. — Он не говорит «но», однако мысленно прокручивает. Но я бы хотел увидеть тебя снова. Но ты такой красивый. Но еще никто и никогда не был со мной таким заботливым во время секса. — Если судьба, значит встретимся, — вдруг говорит Эндрю, и это последнее, что Кевин ожидал от него услышать — так что он на мгновение теряет дар речи. — А пока… Я думаю, мы оба слишком устали, чтобы о чем-то говорить, — он закрывает глаза. — Но завтра утром я ещё буду здесь. — Завтра утром, — машинально повторяет Кевин, и отчего-то эта фраза его успокаивает. Завтра утром они все ещё будут здесь, и пока мир продолжает существовать в своем ритме, а солнце восходит на горизонте, Кевин знает, что все это — можно вынести. Все, чем бы оно ни было, можно пережить.