Вещь,которую я называю своей

Комната погрузилась в полумрак, нарушаемый лишь холодным светом луны, струившимся через высокое окно, и мягким оранжевым свечением лампы на столе Уэнсдей. Воздух был наполнен звенящей тишиной, прерываемой лишь шелестом страниц и скрипом пера. Энид, закутавшись в плед цвета спелой малины, смотрела на Уэнсдей. Она наблюдала, как тот сосредоточенный профиль озаряется призрачным светом, как тонкие пальцы сжимают перо с почти смертельным намерением. Это был гипнотический ритуал, и Энид была его единственной, завороженной свидетельницей. — Ты смотришь, — голос Уэнсдей прозвучал внезапно, не отрываясь от пергамента. Он был низким, вибрационным, будто вобравшим в себя всю ночную тишину. — Это отвлекает. — Я не могу не смотреть, — тихо ответила Энид, не отводя взгляда. — Ты красивая. Как грозовая туча перед ударом молнии. Перо замерло на мгновение. Уэнсдей медленно повернула голову. Её глаза, чёрные бездны в лунном свете, устремились на Энид. В них не было гнева. Была оценивающая, всепоглощающая интенсивность. —Красота — субъективное и бесполезное понятие. Оно не описывает суть. Оно лишь констатирует внешний эффект, который... — Описывает мою суть, — перебила её Энид, садясь на кровати и обнимая колени. Её голос дрожал, но не от страха. От смелости. — То, что я чувствую, глядя на тебя. Это моя правда. Уэнсдей отложила перо. Оно легло на бумагу с тихим, окончательным щелчком. Она поднялась со стула, и её тень, длинная и угрожающая, накрыла половину комнаты. Она подошла к кровати Энид, останавливаясь в шаге от неё. Её фигура заслонила лунный свет. — Твоя правда иррациональна, — произнесла она, и её голос был тише шепота, но от этого лишь мощнее. — Как и твоё желание постоянно быть near. Ты требуешь... внимания. Как щенок. — А ты его даёшь, — парировала Энид, закинув голову, чтобы видеть её лицо. — По-своему. Ты отгоняешь всех остальных. Ты сказала, что я твоя. Ты... метишь меня. Взглядом. Словами. Как сейчас. Уэнсдей наклонилась. Медленно, давая ей время отпрянуть. Но Энид не двигалась. Она задержала дыхание. Холодок повеял от кожи Уэнсдей, смешиваясь с теплом её собственного тела. — И что ты чувствуешь, когда я это делаю? — спросила Уэнсдей, её губы были в сантиметрах от уха Энид. Её дыхание было прохладным, как ночной ветер. — Когда я напоминаю тебе и всем остальным о твоём статусе? Энид сглотнула, её сердце колотилось где-то в горле. —Я чувствую... что я дома. Что я на своём месте. Пальцы Уэнсдей вновь обхватили её запястье. На этот раз кожа касалась кожи. Холодная, идеально гладкая, почти мраморная поверхность прикоснулась к её горячей, живой плоти. Энид вздрогнула от контраста. — Твоё место, — прошептала Уэнсдей, проводя большим пальцем по бьющейся жилке на внутренней стороне запястья, — там, где я решу. Понимаешь? Её прикосновение было нежным, но в нём была та же железная certainty, что и тогда в лаборатории. Это было не предложение. Это было определение реальности. — Да, — выдохнула Энид, и это было больше похоже на стон. Уэнсдей выпрямилась, но не отпустила её руку. Она смотрела на запястье, на которое падал лунный свет, подсвечивая место, где её пальцы оставили лёгкие, бледные следы. Её лицо оставалось невозмутимым, но в глубине глаз что-то тлело. Скрытое, дикое, голодное. — Ложись, — тихо скомандовала она. Энид, не раздумывая, послушалась. Она легла на спину, не отпуская её взгляда. Уэнсдей села на край кровати, её чёрное платье контрастировало с яркими цветами пледа Энид. Она провела кончиками пальцев от запястья Энид вверх, по внутренней стороне предплечья. Движение было медленным, исследующим, почти clinical. Но от него по коже Энид бежали мурашки, и дыхание сбивалось. — Ты вся горишь, — констатировала Уэнсдей, её прикосновение было прохладным утолением этого жара. — Как будто в тебе заключено собственное солнце. Это... невыносимо ярко. — Тогда погаси его, — прошептала Энид, закрывая глаза, отдаваясь на волю этого ледяного, всепоглощающего прикосновения. Уэнсдей наклонилась снова. Её губы не коснулись губ Энид. Они прижались к её шее, чуть ниже уха. Это не был поцелуй в привычном понимании. Это было прикосновение. Холодное, влажное, безмолвное заявление. Пометка. Её губы были мягкими, но намерение их было твёрдым, как сталь. Энид вздохнула, её тело выгнулось в едва заметном, непроизвольном движении. Руки сжали плед. Уэнсдей отстранилась так же внезапно, как и начала. Она встала с кровати, её лицо снова было маской невозмутимости, лишь лунный свет выхватывал неестественный блеск в её глазах и лёгкую испарину на лбу. — Спокойной ночи, Энид, — сказала она своим обычным, ровным тоном, поворачиваясь к своему столу, как будто только что не перевернула всю вселенную Энид с ног на голову. — Спокойной ночи, Уэнсдей, — прошептала Энид в пустоту, прижимая пальцы к тому месту на шее, которое всё ещё пылало ледяным огнём. Она не сомневалась, что завтра Уэнсдей будет такой же холодной и отстранённой. Но теперь она знала правду. Подо льдом бушевал вулкан. И она была готова гореть в его пламени.