«Тысяча раз да»

--- Сознание возвращалось ко мне медленно и неохотно, как будто продираясь сквозь густой, липкий сироп. Я лежал, не открывая глаз, пытаясь ухватиться за обрывки реальности: прохладная подушка, тяжесть одеяла, знакомый скрип старого матраса. Но вместо утренней ясности из глубин памяти всплывало нечто иное – тягучее, чёрное, пронизанное страхом. Кошмар. Он не уходил с рассветом, а притаился в уголках сознания, пульсируя тёмной болью. --- Я стоял на краю знакомой деревни, но знакомость эта была мёртвой, искажённой. Небо было цвета синяка, низкое и давящее. Ветер выл протяжно и одиноко, гоняя по пустынной улице клубы пыли и высохших листьев. Бабушкин дом, всегда такой приветливый, стоял темным и кривым, его окна были похожи на слепые глазницы. Что-то вело меня внутрь. Скрип половиц под ногами звучал как предсмертный стон. В прихожей пахло плесенью, пылью и чем-то ещё – сладковатым, звериным. И тут из темноты на меня бросилисьони. Тени с горящими глазами, большеглазые, длинноногие, неестественно быстрые. Все, кроме одной. Алиса стояла в стороне, её лицо было бесстрастной маской, а в глазах читалась бездонная печаль. Они схватили меня, их руки-лапы были цепкими и холодными, и потащили прочь из дома, в сторону спящего леса. Я боролся, но мои движения были сонно-медленными, будто сквозь воду. Лес встретил нас гробовой тишиной. Даже ветер не шелестел здесь листьями. И передо мной возникОн. Хозяин Леса. Высокая, сгорбленная фигура, залитая тенью. В его длинных пальцах он держал маску – жутковатую, улыбающуюся маску зайца с неестественно розовыми щеками. «Присоединяйся к нам, Антон, – его голос был шелестом сухих иголок под ногами. – Здесь тебе не будет больно. Здесь все просто». Он протянул маску. Я молчал, сжимая зубы до хруста, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. «Упрямец, – разочарованно вздохнул Он. – Ну что ж… Приведите их всех». Из-за деревьев вытолкнули моих друзей. Полина, с растрёпанными обычно волосами, теперь была бледна как полотно. Рома пытался вырваться, молча, отчаянно. Бяша плакала тихо, по-детски. И с ними… с ними была Алиса. Она смотрела на меня, и в её взгляде я не видел ничего – ни упрёка, ни надежды. Пустота. «Убейте их», – прозвучала команда Козла, холодная и безразличная. И всё завертелось, пошло кровавым кругом… --- Дальше – провал. Как ни старался, как ни вглядывался в ту пелену, что скрывала конец сна, – ничего. Лишь сжимающееся от ужаса сердце и влажные ладони. С этим чувством я и открыл глаза. Свет раннего зимнего утра, бледный и размытый, пробивался сквозь незанавешенное окно, ложась на пол пыльными прямоугольниками. Я лежал, слушая, как за стеной где-то капает вода, и пытался отогнать от себя остатки того ада. Воспоминания о сне медленно отползали в тень, уступая место другим, живым и трепетным мыслям. Алиса. Как она отреагирует? Прошло ведь… сколько уже лет. Изменилось всё: городская жизнь, школа, институт, работа. Изменился ли я? Конечно. А она? Представить её взрослой было почти невозможно. В моей памяти она навсегда осталась той самой девочкой-подростком с огненно-рыжими волосами и смехом, который звучал как самый звонкий колокольчик в мире. Обижается ли она на меня за то, что я исчез тогда, без объяснений, без прощаний? Или, быть может, уже забыла? Эта мысль была самой горькой. Я-то её помнил. Помнил каждую улыбку, каждую совместную тайну, каждый взгляд, украдкой брошенный на меня из-за парты. Я думал о ней все эти годы. Она была моим тайным компасом, моим невысказанным сожалением. Размышления прервал резкий, наглый трезвон будильника. Я вздрогнул, отброшенный к реальности, и быстрым, почти машинным движением шлёпнул по кнопке. Тишина снова поглотила комнату. Вставать не хотелось категорически. Тело ныло, требуя ещё пять минут, час, вечность. «Не будешь заниматься – так и останешься дрыщем», – эхом из прошлого прозвучал в голове грубоватый, но беззлобный голос отца. Фраза-пинок, которая заставляла двигаться дальше. С неохотным стоном я отбросил одеяло. Босые ноги утонули в ворсе старого ковра. Прошёлся до середины комнаты, встал, размял затекшие за ночь мышцы и начал – десять наклонов, двадцать приседаний, отжимания до дрожи в руках. Ритуал, заведённый когда-то отцом. Он сам каждое утро в шесть ноль-ноль был уже на ногах, делал зарядку, обливался ледяной водой. Какое-то время таскал и меня, полуспящего и ворчащего, но потом… потом его жизнь пошла под откос, и ему стало не до здоровых привычек. А я, видимо, перенял эстафету. В этом был какой-то странный утешительный смысл. Закончив, с чувством выполненного долга, я направился в ванную. Небольшое, тесное помещение с облупившейся голубой плиткой. Я постепенно скинул с себя пижаму, потянул ручку крана. Вода хлынула с шумом, наполняя комнату паром. Я залез в старую чугунную ванну, в которой ещё ребёнком представлял себя капитаном корабля, и погрузился по подбородок. Горячая вода обожгла кожу, смывая остатки сна и нервное напряжение. «Какой же кайф», – прошептал я, и эхо радости отразилось от кафельных стен. Я закрыл глаза, позволив себе несколько минут полного, блаженного расслабления. После душа, уже бодрый и с розовой кожей, я отправился на кухню. Комната пахло старым деревом, яблоками и тишиной. Подошёл к кофе-машине – единственному современному устройству во всём этом ретро-интерьере. Поставил под носик любимую кружку с надписью «Не говори мне „брось“, пока не попробуешь мой кофе». Нажал на кнопку. Аппарат с урчанием и шипением выдал струю чёрного, ароматного эликсира. Пока он тек, я достал сковороду, разогрел масло и выбил на раскалённую поверхность два яйца. Они захлопали, зашипели, расплываясь солнечными желтками. Через пять минут я уже сидел за кухонным столом, вглядываясь в пар, поднимающийся от кофе, и завтракал, глядя в окно на заснеженный двор. Сделав все утренние дела, я бросил взгляд на настенные часы. Стрелки показывали 9:23. Пора. Я принялся сносить вещи в прихожую и выносить к машине. Внедорожник, моя гордость и конёк, серебристая «Нива», стоял у калитки, покрытый тонким слоем инея. Я заработал на него сам, копил несколько лет, и теперь он был моим верным железным другом. Погрузив последнюю сумку, я глянул на наручные часы – уже 10:01. Дорога предстояла долгая, часов десять, если не больше. Вздохнув, я поймал себя на мысли, что оттягиваю момент. Страшно? Ещё бы. «Ну, что, в путь», – беззвучно прошептал я, усаживаясь в прохладное кресло водителя. Поворот ключа, мотор отозвался уверенным, немного хрипловатым рокотом. Без музыки будет совсем тоскливо. Я включил магнитолу, и салон наполнился звуками знакомого рок-хита, заглушая тревожный стук сердца. Через час езды, уже на выезде из города, я свернул к круглосуточному гипермаркету. Закупился едой, бутылкой воды и термосом, который тут же в кафе заправил кипятком. И снова – в дорогу. Пейзаж за окном медленно менялся. Городской пейзаж сменился полями, затем начался лес – дремучий, вековой, засыпанный снегом. Наступила ночь. Тёмная, почти глухая, январская. Фары выхватывали из мрака лишь узкую полосу асфальта, всю укатанную снегом и подёрнутую наледью. По обочинам стояли черные, безмолвные стены елей, словно безмолвная стража. Я ехал почти в полной темноте, подвывая себе под нос под музыку, чувствуя, как усталость тяжелеет на веках. И вот, после бесконечных часов пути, на обочине, освещённая светом фар, мелькнула старая, покосившаяся табличка. Следы пулевых пробоин, потёртая краска, но читалось отчётливо: «Село Долгоруково». «Ну, наконец-то, я доехал. Как же я устал…» – мысль прозвучала глухо, как будто из соседней комнаты. Последние пятнадцать минут по разбитой просёлочной дороге казались вечностью. И вот он показался. Бабушкин дом. Тот самый. С тёмными окнами, с облупившейся краской на ставнях, с крыльцом, которое всё так же кренилось набок. Я заглушил двигатель, и в наступившей тишине меня накрыло волной воспоминаний. Они были такими яркими, такими живыми, что глаза сами собой наполнились влагой. Вот мы с родителями и младшей сестрой Олей впервые приезжаем сюда, летом, пахнет сеном и яблоками. Вот мы с Олей, забившись в угол на диване, смотрим «Ну, погоди!» по старому телевизору, грызём сухарики. Вот мы часами режемся в «Денди», споря, кто пройдёт уровень первым. И… она. Алиса. Прибегает каждое утро, стучится в окошко: «Антон, выходи!». Её рыжая коса разлетается по ветру, глаза горят озорным огнём. А потом – резкий, обрывающий всё кадр. Я возвращаюсь из школы и вижу, как родители в панике снуют по дому, кидают вещи в чемоданы. «Что случилось?» – «Молчи, сынок, собирайся быстро. Они нас нашли. Уезжаем». Дальше – смазанные картинки: ночь, дорога, свет фар встречной машины. Резкий окрик отца. Оглушительный удар. Стекло, летящее осколками. Крик мамы. И… тишина. Абсолютная, всепоглощающая. И больше ничего. Я с силой тряхнул головой, отгоняя призраков прошлого. Пора было заносить вещи. Воздух был морозным и колючим, снег хрустел под ногами громко, как будто в знак протеста против моего вторжения. ...Распаковав самое необходимое, я окинул взглядом комнату. Пыль лежала плотным серым слоем на всех поверхностях, паутина серебристыми гирляндами свисала с углов, а воздух был спёртым и затхлым, пахнущим одиночеством и забвением. Так нельзя. Я не мог остаться здесь на ночь, не наведя хотя бы подобие порядка. Это было бы предательством по отношению к бабушкиному дому, к её памяти. С вздохом я нашёл в чулане ведро, тряпку, которая от времени стала жёсткой и грубой, и засохший кусок мыла. Включил воду – по трубам с грохотом пробежала ржавая жижа, прежде чем хлынула чистая, ледяная струя. Уборка была не столько генеральной, сколько ритуальной. Я начал с того, что распахнул настежь все окна, несмотря на январский холод. Морозный воздух ворвался в комнату, смешавшись с пылью, и стало легче дышать. Я смахнул паутину старой газетой, чувствуя себя завоевателем невидимых крепостей. Затем принялся за пыль. Она поднималась густыми облаками, заставляя меня чихать. Я водил тряпкой по подоконникам, по спинке стула, по рамке старой фотографии, на которой мы все были вместе – улыбающиеся, беззаботные. Лицо на снимке проступило сквозь серую пелену, и на мгновение мне показалось, что бабушка смотрит на меня с одобрением. Подметал пол старенным веником, поднимая целые вихри из пыли, шерстинок и засохших мух. Каждый взмах отзывался ноющей болью в спине после долгой дороги, но это была приятная, целительная усталость. Самым сложным оказалось застелить кровать. Постельное бельё из шкафа пахло лавандой и mothballs (нафталином) – бабушкиным запахом, который не выветрился даже за годы. Я встряхнул простыню, и она разлетелась белым парусом, на мгновение скрыв от меня всю комнату. Когда я лег, это пахнущее детством и безопасностью бельё мягко обняло моё уставшее тело. Закончив, я выплеснул грязную воду под старую яблоню во дворе и поставил ведро на место. В доме уже пахло не затхлостью, а морозной свежестью и едва уловимым, родным ароматом лаванды и старого дерева. Теперь можно было остаться. Распаковав самое необходимое, я взглянул на часы. Было уже 22:43. Усталость валила с ног, глаза слипались сами собой. Не долго думая, я растянулся на старой бабушкиной кровати, которая жалобно заскрипела, но приняла меня привычно. И почти мгновенно провалился в глубокий, бессознательный сон, в царство Морфея, где на этот раз, к счастью, не было ни зверей, ни Хозяина Леса. --- Новое утро началось с того, что я проспал. Я забыл завести будильник, и меня разбудил не звонок, а луч солнца, ударивший прямо в лицо. Я вскочил с кровати с ощущением, что опоздал на важнейший поезд в жизни. Часы показывали на два часа больше, чем я планировал встать. Сделав сокращённый, судорожный вариант зарядки, я побрёл чистить зубы и принимать душ – на этот раз короткий, контрастный, чтобы окончательно прогнать дремоту. Желудок настойчиво требовал своё, урча и сводя спазмами. Холодильник был пуст. Пришлось снова ехать – на этот раз в деревенский магазинчик. Магазин оказался тем же самым, с приветливой тёткой за прилавком, которая с интересом меня разглядывала, но не спрашивала ни о чём. Я купил яиц, молока, муки, сахара. И ещё плитку шоколада «Алёнка» – для ностальгии. Вернувшись, я принялся за готовку. Решил печь блины. Бабушка всегда пекла их по воскресеньям, и весь дом наполнялся божественным ароматом жареного теста и масла. Её блины были тонкими, ажурными, с дырочками, такими, что в них можно было завернуть полмира, и они всё равно бы таяли во рту. У меня, конечно, так идеально не получалось. Первый блин, по традиции, вышел комом и отправился прямиком в мусорное ведро. Но следующие уже ложились на сковороду почти ювелирно, подрумянивались ровно и снимались легко. Я накрыл на стол, налил себе чаю из нового, купленного в городе чайника, и принялся завтракать. Вкус был… почти правильным. Почти бабушкиным. Позавтракав и приведя кухню в порядок, я замер у окна. Сердце начало биться чаще, предательски стуча в рёбра. Время пришло. Я собрался с духом, как перед прыжком с высокой скалы, надел куртку и вышел из дома. Дорога предстояла недолгая, но самая важная в моей жизни. Я отправился на поиски Алисы.