Тайм-аут

      Три гудка, и Го Хёнтак поднимает трубку.       — Але.       — Он тебе нравится?       — Че, блин? Кто?       Они не церемонятся друг с другом – вообще никогда. Даже сейчас, когда Сондже вытянул ноги на скамейке где-то в пяти метрах от площадки с мобильником, прижатым к уху, и смотрит, как инчановец крутит на пальце баскетбольный мяч, они больше похожи на сталкера и его жертву, чем на…       А они, вообще-то, кто друг для друга?       Хёнтак вздыхает на другом конце телефона:       — Заканчивай свои телефонные пранки, мудила. — Сквозь черный сетчатый забор Гым видит, как парень отбросил мяч в сторону и упер одну руку в бок. — Мне не до этой херни.       Сондже ухмыляется. Сегодня вечером на спортивной площадке холодно, а Го Хёнтак в шортах; прыгает под кольцом с этим мячом уже минут двадцать – то есть все то время, что Сондже здесь сидит. На его памяти Го всегда был смекалистым парнем, но с недавних пор, похоже, низкий интеллект стал передаваться по воздуху.       По крайней мере, он не видит другого объяснения тому, что спортсмен все еще не заметил его сидящим снаружи корта.       — На тебе сейчас синяя кофта и шорты, — произносит Гым, стараясь звучать загадочно. В самом деле, сталкер. — Да?       Го Хёнтак принимается крутиться из стороны в сторону, и терпение у Гыма заканчивается быстрее, чем ожидалось.       — А?       — Б, полудурок. Обернись и глаза на скамью.       Го встает лицом к Гыму, и Сондже надеется, что он опешил хоть немного – а иначе все зря. Он вообще не любитель шататься по улице без дела ради того, чтобы привлечь чье-то внимание; обычно ему не приходится даже стараться, чтобы кого-то донять, но один упрямый сопляк из баскетбольной команды, кажется, непробиваем.       Гыма это раздражает до космической степени.       Парень вдруг смеется в трубку и поднимает одну руку:       — Ты чего там торчишь, фрик?       — Да так, за игрой наблюдаю.       — И кто побеждает?       — Пока что, — Сондже закусывает губу, не двигаясь с места, — мое желание пройтись кулаком тебе по роже.       С такого расстояния легко разглядеть задорную улыбку на лице спортсмена.       — Ну тогда подожди немного, — отвечает Го Хёнтак. — Это теперь до первого перерыва.       Гым ничего не отвечает, но не опускает мобильник. Хёнтак стоит смирно, мяч покатывается у его ног в спортивных кроссовках и высоких носках, рука тоже держит телефон у уха.       Гым Сондже и Го Хёнтак пережили много всего – приятного и не очень, – чтобы между ними стерлись любые грани и теперь господствовала вседозволенность, но сейчас, почему-то, Сондже сам не знает, чего хочет. Ему просто скучно и тоскливо в одиночестве, а еще он в курсе, что младший всегда тренируется в это время в этом месте.       Он упорный, этот спортсмен.       Сколько бы они не дрались, он все напрашивается – на кулак, на грубость. Напрашивается на то, чтобы ему преподали урок за наглость, а потом зализали раны и утешили. Напрашивается на абсолютно все, что Гым Сондже может ему предложить, а когда это заканчивается – требует большее, и тогда его приходится осаживать.       Сондже никогда никого не осаживает; по крайней мере так, как осаживает Го Хёнтака.       — Чего молчим? — спрашивает инчановец. Он уже сделал пару шагов навстречу, и теперь их разделяет только забор и его расстояние до скамьи.       Гым вскидывает одну бровь, шепчет в телефон:       — А есть, что сказать?       Младший одной рукой лезет в карман шорт и достает оттуда что-то. Бумажку, поблескивающую в свете уличных фонарей.       Он несколько раз подбрасывает ее в воздух, ловит, а потом ухмыляется:       — Жвачку хочешь?       Сама непосредственность.       Гыму уже не в первый раз гадать, почему они оба такие мазохисты: все сталкиваются и сталкиваются, дерутся, плюются ядовитыми словами, а потом стоят вот так, по обе стороны от забора – один на баскетбольной площадке, второй снаружи, – и болтают по телефону, как будто в своих иных ипостасях, из альтернативного мира, где вместо драк у них утренняя езда на велосипедах, а вместо сбитого дыхания и грязных стонов – чаепитие на поляне.       Сондже несколько секунд тянется, разминая затекшую спину, и поднимается на ноги. До забора и Го Хёнтака – рукой подать, но он не отключает вызов и шагает нарочито медленно; трюк с запугиванием, который обычно работает как надо со всеми, кроме этого парнишки.       У него он, почему-то, вызывает противоположный эффект.       — Шустрее, — командует Го в телефон, просовывая пальцы одной руки сквозь перекрещенные металлические прутья. Звучит прямо как какой-то капитан, кажется Сондже, – и не суть, что до капитана ему далеко; по крайней мере, пока Хумин в игре.       В шаге от забора Гым бросает трубку; прячет смартфон в карман олимпийки, и руки туда же.       — Ну, — говорит, натягивая самый скучающий вид, который только может, приближаясь к металлической сетке почти вплотную. — Жвачка твоя. Где?       Го проделывает все почти то же самое: встает ближе, убирает телефон в передний карман шорт, разве что еще и улыбается – игриво, но достаточно сдержанно, чтобы Гым Сондже не сорвался прямо здесь и сейчас. Парень держит пластинку в блестящей серебристой упаковке перед своим лицом, а потом вдруг начинает водить ей из стороны в сторону, как костью перед псом.       — Сам подойди и возьми, — хмыкает он, и жвачка вдруг исчезает из поля зрения Сондже: отправляется в карман синей толстовки спортсмена, а сам он отходит от забора и поворачивается к старшему спиной.       Правило номер один в общении с Го Хёнтаком – по возможности его не убивать.       Гым стоит так несколько секунд, перегоняет воздух во рту, а потом бодрым шагом срывается с места; вдоль черного забора, потом поворот, потом снова вдоль забора. Сквозь прутья он видит, как Хёнтак вернулся на свое законное место под кольцом и взял в руки мяч. Раз удар, два удар, три – рука бьет по мячу, он отскакивает от земли, снова ударяется об руку, потом об землю, и так в ритм шагов Гыма – все то время, что он обходит площадку, добираясь до входа.       Сондже не интересует баскетбол.       Он ни разу в него не играл, даже не держал в руках мяч; ему плевать на то, как кучка высоких потных ребят носится по площадке, толкает друг друга, пихается, падает на землю, подпрыгивает и стреляет мячом в кольцо.       Ему больше нравится смотреть, как играет Го Хёнтак.       Сондже никогда не следит за мячом, и взгляда не бросает на кольцо, нет – он наблюдает исключительно за младшим. За его сильными руками, спортивными ногами и сосредоточенным выражением лица.       А потом вспоминает эти же руки на его шее, эти же ноги вокруг его голой спины, а это же лицо – внизу, под собой, с зажмуренными глазами и приоткрытыми губами, и тогда сам принцип игры становится интереснее.       Мало кто из сидящих на трибунах баскетбольных фанатов может таким похвастаться.       Когда Гым ступает на красное резиновое покрытие корта, Хёнтак перестает мучать мяч и хватает его в руки. Стоит под кольцом, смотрит, ни капли не боится того, что Сондже может с ним сотворить – наверное, потому, что знает: ничего такого он и не сотворит. Ничего такого, чего они бы не делали много раз, но к чему никогда не пропадает их первобытный интерес.       — Ну привет, — здоровается Хёнтак. Он наклоняется, мягко кладет мяч на землю и выпрямляется обратно. — Ты за жвачкой?       Сондже трудно сдерживать ухмылку, когда младший вот так показывает свой характер. Он подается вперед, шагает, лениво пересекает площадку и останавливается в полуметре от спортсмена. Вытягивает руку ладонью вверх и смотрит исподлобья.       — Давай, — произносит Сондже, шевелит пальцами.       В глазах у Го – напускное базразличие, он смотрит на руку Гыма, а потом тянется в карман за жвачкой. Елозит там несколько секунд, достает.       — Блин, попадос. — Он поднимает на Гыма нахмуренный взгляд. — У меня только одна.       Снова играет в свои тупые игры, думает Сондже. Тупые и детские, но почему-то неизменно рабочие.       Заставил его переться сюда, огибая метры металлического забора, и теперь играется, лишь бы не упустить своего шанса поиздеваться.       Ответа от старшего Хёнтак не дожидается, поэтому усмехается и продолжает:       — Знаешь, магазины еще работают. — Он смотрит куда-то в сторону, указывает рукой на далекий горизонт. — Можешь метнуться, купить себе.       Внутри у Сондже что-то растет, и трудно сказать, злость это или возбуждение. Похоже, все и сразу: в конце концов, именно так у них и происходит. У Сондже колени подгибаются от одной только ухмылки Го Хёнтака, а злится он на него почти беспрерывно: на него и на эту идиотскую способность держать его на поводке вот так и таскать из стороны в сторону.       Гым вздыхает и прячет руку обратно в карман.       — Я хочу эту, — говорит он, кивая подбородком на бумажку.       Го вопросительно поднимает брови:       — Эту?       — Угу.       На секунду кажется, что спортсмену надоело прикидываться. Он вдруг снимает блестящую упаковку, мнет и убирает в карман, а пластинку снова держит перед собой. Держит, держит, а потом она исчезает у него во рту.       Он несколько секунд жует резинку, и от слов его тянет мятной прохладой:       — Перехочешь.       Сондже шумно втягивает воздух и выдыхает. Возможно, однажды ему надоест терпеть Го Хёнтака с его выкрутасами, и он просто свернет ему шею, но это будет не сегодня. Есть что-то забавное в том, как спортсмен вызывает в Гым Сондже реакцию такую, какую он сам обычно вызывает у других. Раздражение, интерес, иногда даже неподдельный страх, и все на максимальных настройках, словно кто-то поднял все бегунки до упора.       Когда они только познакомились, Гым Сондже мог поклясться, что этот парнишка – один из «нормальных». Спортсмен, живущий баскетболом, тхэквондист, хорошо учится и защищает слабых, собирает вокруг себя девчонок и затыкает каждую бочку. Везде вставляет свои пять копеек и чешет языком так, словно бессмертный, потому что верит, что борется за правое дело.       Так Сондже о нем думал и именно так думает до сих пор, разве что с годами к его образу прибавилось кое-что еще: никогда в жизни Гым не догадался бы, что спортсмен окажется таким же психом, как и он.       Все получилось само собой. Сондже не помнит, кто сделал первый шаг и кто продолжил, да это и никогда не имело значения, потому что впервые они переспали после бара, в котором в тот вечер выпивали обе их школы. Го Хентак тогда отважно заступился за честь Инчана, надавал по роже одному из одноклассников Сондже, а Гым наблюдал за всей картиной со стула и только и видел, как запрется с этим баскетболистом в туалете и покажет, как надо выпускать пар.       В туалет они не попали и даже не общались все то время, что длилась попойка, а спустя час, когда студенты разошлись по домам, а Хёнтак отделился от группы своих друзей, Сондже его подловил. Они зацепились языками, помахали кулаками и полчаса спустя младший уже стонал в квартире Сондже, так, что ему пришлось закрыть рот ладонью.       Если подумать, все всегда происходило и происходит по одному и тому же сценарию: они пререкаются, иногда дерутся, а потом неизменно идут в квартиру Гыма. Между ними нет нежности и трепетности – касания Сондже всегда грубые и тяжелые, реакция Хёнтака всегда провоцирующе игривая, а все их окружение всегда в неизвестности и ни о чем не догадывается.       Даже сейчас, когда они еще как следует не поругались, Сондже не может перестать представлять в своей голове разные картинки. На этом поле, на той скамье, где угодно – лишь бы сегодня вечером и ни минуты задержки.       — Го Хёнтак, — говорит он устало, и глаза парня напротив загораются.       Спортсмен вдруг садится, выпрямляет ноги и упирается руками в землю. Смотрит на Гыма снизу вверх и ухмыляется:       — Гым Сондже.       Старший повторяет его движения, но не касается земли: просто приседает, так, чтобы их взгляды были на одном уровне. Они сидят так, смотрят друг на друга, как будто видятся впервые, хотя все это случалось уже столько раз до этого.       Го жует активно, гоняет языком жвачку по всему рту, провоцирует, а потом будничным тоном выдает, как между делом:       — А про кого это ты у меня спрашивал? По телефону.       Сондже улыбается, но голос у него холодный:       — А у тебя на примете что, целый Инчан?       Хёнтак ничего не отвечает, только прищуривается, поэтому старший продолжает, чуть мягче:       — Друг твой, очкарик. Такой мелкий и хлипкий. — Он наклоняет голову вбок. — Вечно за вами с Баку бегает, как подсос. Не узнаешь?       Спортсмен делает вид, что думает, всего несколько секунд, а потом восклицает:       — Джунтэ!       — Джунтэ?       — Он славный малый. Да, очень хорошенький.       Младший кивает самому себе, начинает дергать ногой, и все это выглядит до того непринужденно, что у Сондже сжимается челюсть.       Хёнтак не его собственность – никогда не был и не будет, и так было обозначено с самого первого дня; как бы он ни пытался подмять спортсмена под себя и сделать его своим, заставить сходить с ума и задыхаться, когда его нет рядом, у него не выходило. Го всегда был свободной птицей, но почему-то до сегодняшнего дня старшему казалось, что с таким количеством вариантов вокруг Хёнтак выбрал именно его не просто так. Сейчас, когда он так беззаботно рассуждает о своем однокласснике, в Сондже зарождается какое-то отвратительное чувство.       Он спрашивает:       — Нравится тебе, да? Этот мелкий. — Морщит нос, упирается языком в щеку и смотрит на парня некоторое время, прежде чем продолжить: — Наверное, в твоем вкусе. Тебе же нравятся такие? Кто вообще в твоем вкусе?       Го смеется:       — Ты прям в ударе, Сондже.       В редкие моменты, когда спортсмен зовет его по имени за пределами секса, Гыму хочется владеть им еще сильнее – так, чтобы он звал его постоянно, не мог и секунды без него протянуть; но правда всегда остается правдой – Го Хёнтак справляется и в одиночку. Бросает мячи, пьет с друзьями, шляется по улицам – и никакого намека на терзания.       — Столько вопросов задаешь, прям как ревнивый муж, — продолжает Го, наблюдая за старшим и еще активнее дергая пяткой. Он усмехается, так, что Сондже видит белый комок жвачки между его зубами, прежде чем он вновь загоняет его куда-то за щеку. — Не, Джунтэ слишком хороший. Да и не мне тебе рассказывать про свой типаж, сам знаешь. Вкус у меня херовый.       — Да ну?       — Не веришь – пойди глянь в зеркало, мудила.       Гым подается вперед – резко, так, что Хёнтак подгибает ноги и больше льнет к земле, и руки ставит по бокам от спортсмена. Вечером на этом корте никого нет, а даже если кто и решит пройти мимо, Сондже не дернется. Это младший переживает за свою непоколебимую репутацию – так, словно он не из Инчана, а из какого-то заграничного колледжа, – а репутация Гым Сондже и без того оставляет желать лучшего.       Он смотрит на Го сверху вниз, чувствует, как руки напрягаются, но все еще нависает над чужим телом. Тот если и опешил, то не подал виду – все еще жует жвачку, чавкая, и смотрит в ответ, как в гляделках.       — Тайм-аут, — произносит Сондже тихо, стараясь не выдать подрагивающий голос, а глаза все бегают по лицу младшего, пока не спускаются ниже – капюшон от кофты съехал в сторону, и смуглая кожа на шее теперь как на ладони. Гыму так хочется сжать ее до красноты, проехаться зубами и штампами прибить по синюшному пятну на каждом сантиметре, но все это позже. Он получит, что хочет, но для этого нужно слегка поиграться – и потерпеть.       На лице у Хёнтака ухмылка. Он следит за чужим взглядом, а потом вдруг опирается на локти и прижимается к земле еще плотнее; шея напрягается, согнутыми ногами парень как бы случайно касается ног старшего и спрашивает, буднично:       — По причине?       Сдерживаться трудно, почти физически больно, и Гым стискивает зубы.       — У одного из игроков слишком грязный рот, — говорит, а глазами продолжает бегать с чужой шеи до губ и потом обратно.       — Ну, на то мне и жвачка. — Хёнтак высовывает язык на секунду и тут же прячет обратно. — Видишь? Могу и с тобой поделиться. Тебе бы не помешала, куревом несет за метр.       — Поделись.       Два раза спортсмену говорить не нужно: одной рукой он снимает с чужого лица очки, убирает куда-то на землю рядом с собой, а потом крепко хватает Сондже за волосы на затылке, и губы их врезаются друг в друга быстрее, чем старший успевает закрыть глаза. Язык у Го как обычно настойчивый и шустрый, он пробирается внутрь и перегоняет резинку к Гыму, и все это ощущается как самый пошлый поцелуй, которого у них никогда не было; и когда они отстраняются, а Сондже снова открывает глаза, выражение лица у Хёнтака такое же развратное.       Такое, которое нужно прятать в стенах квартиры, а не выставлять напоказ на улице.       Гым переводит дыхание несколько секунд. Во рту мятная химия мешается с сигаретным послевкусием, и он шепчет, смотря Го на влажные губы:       — Так доиграешься, что трахну тебя прямо здесь, и пусть прохожие смотрят. Даже рта тебе не заткну, ори на всю улицу, пока не охрипнешь.       Младший теперь полностью ложится на землю. Он откидывает голову и устало вздыхает, одна рука все еще где-то на затылке Сондже, пальцы отбивают какой-то ритм. Он выглядит так, будто с минуты на минуту позволит делать с собой все, что угодно, но это не больше чем пыль в глаза: они проходили это бесконечное количество раз. Чтобы получить разрешение, нужно постараться, но у Гым Сондже свои способы.       — Прямо здесь? — он спрашивает скучающим тоном. — Для всех ста тридцати людей на трибунах? Может, попросишь еще включить прожекторы, поле подсветить?       Гым вздыхает и отводит взгляд в сторону:       — Да когда ты уже заткнешься? — Он слышит, как спортсмен под ним выдает смешок, и возвращает свой взгляд на него. — Слишком много болтаешь, когда у тебя встает, это не романтично.       — А кто сказал, что у меня встал?       Старший вздыхает еще раз, шумно, и спортсмен снова начинает говорить:       — Да я просто кайфую от твоей ревности. — Он убирает руку с чужого затылка и снова приподнимается на локтях, так, что лица их почти соприкасаются носами. — Можешь еще немного, а?       — Мм?       — Поревнуй меня хорошенько.       Сондже ухмыляется.       — Давай, хорошо, — говорит покладисто, не опуская уголков губ, а ногой проделывает то, что вот-вот заставит Хёнтака под ним сдаться, он знает точно: опирается одним коленом на холодное резиновое покрытие и ведет им к чужим ногам – ведет, раздвигает и протискивается внутрь, останавливая в сантиметре от паха.       Улыбка спортсмена подрагивает, но он не отводит взгляда от Сондже и упорно молчит, поэтому старший продолжает:       — А ты меня приревновать не хочешь? А, Го Хёнтак?       Он вдруг двигает коленом вперед, надавливает, и младший дергается под ним.       — Какой же ты мудила, — парень шипит едва различимо, стиснув зубы; напрягает все мышцы вокруг чужого колена и морщит лоб. Гыму эта картина нравится, даже больше, чем все предыдущие.       — А говоришь, не встал.       Спортсмен вдруг мотает головой:       — К кому тебя ревновать? К тупым игровым автоматам в боулинге?       — Да даже к ним, — Сондже водит плечом. Он не убирает колено, продолжает надавливать, одной рукой с силой упирается в землю, а вторую вдруг просовывает спортсмену под кофту, резко, без прелюдий, и чувствует, как чужой живот напрягается. — Ты не совсем тупой, знаешь же, что делаешь. Знаешь, что я никому такого дерьма не позволяю.       Го все не сдается – от чужих прикосновений он то запрокидывает голову, то снова приближается к лицу Гыма, еще больше морщится, напрягается и сжимает бедрами чужое колено, но все равно находит силы отговариваться:       — Да никто твое дерьмо, кроме меня, терпеть не… Твою мать! — Он вдруг дергается сильнее прежнего и недовольно смотрит на Сондже. — Понежнее можно, блин?       Сондже вскидывает брови:       — Понежнее захотел? Например как?       — Например нормально меня трогать, а не как свой долбаный джойстик. — Го Хёнтак заводится, злится, и от этого старшему хочется быть еще жестче, но молчаливая угроза в чужом взгляде держит его на невидимом поводке.       Он отстраняет колено и выуживает руку из-под кофты – только чтобы через мгновение грубо, до белых костяшек сжать самый ее край и потянуть.       Под прохладным вечерним воздухом кожа спортсмена покрывается мурашками, грудь вздымается вверх и падает резко, почти истерично, но сам он молчит, смотрит в глаза Сондже и ждет, а Сондже только ухмыляется.       И когда лицо старшего опускается, а его губы припадают к чужому животу, Го Хёнтак вздрагивает снова, почти подгибает ноги, но остается лежать на месте, а рука его возвращается на свое законное место – стискивает волосы на затылке Гыма, так, что тот на секунду морщит брови. Обычно они не занимаются такими вещами – в их рутине нет места ласкам и просьбам «понежнее», поцелуи их всегда грубые и жадные, а тело в их мире создано лишь для того, чтобы трогать – царапать, сжимать, надавливать; поэтому теперь, когда Гым Сондже приземляет свои губы везде, где только можно, задирая чужую кофту к самой шее, Го Хёнтак издает звуки, которые они в жизни не слышали. Он шумно втягивает воздух, закусывает нижнюю губу, поскуливает, и в тишине пустой вечерней спортплощадки это возбуждает старшего не на шутку, так, что он вот-вот готов исполнить свою угрозу и взять спортсмена целиком прямо здесь, на холодной земле и за черным металлическим забором.       Рука на затылке сжимает волосы, давит и прижимает ближе к собственному телу, и Гым ухмыляется от боли.       — Достаточно нежно? — спрашивает, не поднимая головы от чужой груди.       Хёнтак вдруг издает странный хнычущий звук, принимает сидячее положение, так, что кофта целомудренно спадает обратно, и за волосы прижимает лицо Гым Сондже к себе. Целует жадно, как они оба привыкли – с губами до крови, столкнувшимися зубами и языками, со второй рукой, стискивающей шею Сондже и давящей вниз с такой силой, что старший теряет равновесие и падает назад, неуклюже ударяется головой об землю, руками хватает чужие бедра под шортами и позволяет нависнуть над собой.       Губы Хёнтака неумолимые и голодные, они издеваются теперь над каждым открытым сантиметром кожи Сондже, показывают свою неоспоримую власть, и Сондже одной рукой снова ныряет младшему под кофту; поглаживает горячую спину, сам время от времени издает звуки, за которые на секунду становится стыдно, а когда вдруг тянется к резинке чужих шорт, его руку грубо перехватывают и отталкивают в сторону. Го возвращается к его губам, снова целует, а потом отстраняется и больше не притрагивается. Гыму приходится открыть глаза, которые он держал крепко зажмуренными все это время.       — Ты чего? — он спрашивает, борясь с желанием прокашляться и глотнуть побольше воздуха, смотрит на лицо спортсмена над ним.       Хёнтак тоже выглядит запыханным, пробежавшим целый марафон, губы у него влажные и раскрасневшиеся, но он держит фирменную ухмылку:       — Думал, вот так?       — Чего, блин?       Спортсмен вдруг слезает с него и поднимается на ноги. Поправляет шорты, затем кофту, ныряет рукой в собственные коротко стриженные волосы и взъерошивает, а старший остается лежать на земле, растерянный.       — Думал в самом деле трахнешь меня тут, на корте? — спрашивает Го Хёнтак, озирается по сторонам, а потом упирает руки в бока. — Я пока еще в своем уме, мудила. Вставай.       Сондже принимает сидячее положение, смотрит на младшего почти затравленно и больше не двигается с места.       — Че это вообще было? — он спрашивает, сохраняет холодный тон, но подрагивающий голос выдает всего его с потрохами; выдает, что он возбудился не на шутку, что уже был готов толкнуть чужое тело на землю и взять его. Выдает, что Го Хёнтак, как это часто бывает, снова потянул за поводок, и он пошел за ним.       — Это был, дорогой мой друг, — Го отряхивает руки и наклоняется, поднимает с земли очки и протягивает старшему, — тайм-аут. Бери и вставай. — Голос спортсмена строгий, но добрый; именно этим он влюбляет в себя всех, кого только можно, и именно на этот крючок попался Сондже однажды – на эту отважную, снисходительную власть и готовность пуститься в бой, если потребуется.       — Игру продолжишь? — усмехается старший, возвращая очки на нос.       Хёнтак пожимает плечами:       — Типа того. У тебя дома.       Го Хёнтак – достойный соперник, пожалуй, один в своем роде, и поэтому Гым Сондже грубо сплевывает на землю и все же поднимается. Ноги едва ходят, внутри все еще тянет, и он уже ковыляет к выходу с площадки, как вдруг слышит раздраженный голос спортсмена:       — Слышь!       Когда он оборачивается, тот уже опустился на землю и держит в руке жвачку.       — Не оставляй тут свое дерьмо, — говорит Хёнтак. — А если птица съест?       И когда он равняется со старшим и вместе они идут к открытым воротам, Сондже бросает на него взгляд:       — Это, вообще-то, твое дерьмо.       — Побывало у тебя во рту и стало твоим.       — Ты у меня тоже во рту побывал, и не раз. — Гым жмет плечами и тут же получает крепкий толчок туда же – кулаком от Хёнтака.       — Если не завалишься хотя бы на десять минут, гребаный тайм-аут продлится до следующей недели.       Гым Сондже точно знает, что Го Хёнтак прав: никто, кроме него, не стал бы терпеть все то, что они творят.       И никого, кроме него, он и не хочет.