Царский каприз

Морозным январским утром 1712 года сани царя Петра Алексеевича скрипя полозьями вынеслись из Санкт-Петербурга и покатили по заснеженной дороге на Москву. Государь, занятый мыслями о предстоящих делах, торопился и ехал налегке, с небольшой свитой. А через пару дней в путь, догоняя его, отправились ещё одни нарядные сани. В них, укутанная в горностаевую шубу до самых бровей, сидела Екатерина Алексеевна. Рядом, поблёскивая озорными глазами, пристроился светлейший князь Александр Данилович Меншиков. Дорога была долгой, ухабистой и невероятно холодной. Снег слепил глаза, ветер пробирался сквозь мельчайшие щели. — Александр Данилыч, — жалобно начала Екатерина, кутая лицо в мягкий мех. — Ну когда же эта дорога кончится? У меня уже и нос, и щёки, кажется, отмёрзли. Я думала, в Лифляндии зимы холодные, но здесь… здесь просто жить нельзя! Меншиков, сам замёрзший, но не показывавший вида, весело подмигнул: —Сударыня, а вы дышите носом да поглубже! Мороз-то он, он целебный. Не то что ваши европейские сопливые ветра. Русский холод — он ясный, трескучий, дух бодрит! — Бодрит? — фыркнула Екатерина. — Меня он больше в сон клонит. Или в гроб. У вас, русских, вся земля на полгода умирает. Как вы тут не сходите с ума от такой тоски? — А мы, матушка Екатерина Алексеевна, не даём себе скучать! Мороз — он лучший повод для горячего вина да для блинов с маслом. Или вот для беседы с прекрасной дамой, — Александр Данилович игриво наклонился к ней. — Ой, отстань, Данилыч, — отмахнулась она, но глаза её улыбались. — Твои шуточки меня не согреют. Через несколько вёрст Екатерина снова принялась стонать: —Смотри-ка, вон опять деревня. И из всех труб дым столбом. Им, наверное, там так хорошо, тепло… А мы тут, как какие-нибудь беглые каторжники, по этому аду снежному скачем. — Зато, Катенька, какая красота кругом! — раскинул руками Меншиков, указывая на сверкающие под солнцем сугробы и иней на ветвях сосен. — Вся земля в бриллиантах. Для вас, будущей императрицы, самое то. Не чета вашим голым заграничным полям. — Бриллианты… — проворчала она. — Я бы свои настоящие бриллианты на одну ночь в тёплой горнице променяла. У вас, русских, даже шубы не греют. Я как капуста в двадцать одёжек завёрнута, а ветер всё равно внутрь пробирается. — Это потому что заворачиваться надо не в одёжки, а в крепкие мужские объятия! — не унимался светлейший. — Вот я, к примеру, готов предоставить свою услугу по согреванию. Надёжно, по-русски, с гарантией! Екатерина рассмеялась, и из её рта вырвалось облачко пара: —Ах, Александр Данилыч, твои гарантии мне ещё хуже мороза! Лучше уж замёрзну. — Да что вы всё «хужэ, хужэ»? — передразнил он её мягкий акцент. — У нас не «хужэ», а «хуже». Мороз язык отнимает? Или это вы мне намекаете, что я вам не нравлюсь? Так скажите прямо — «Александр, ты мне не симпатишэн». — «СимпАтичен»! — поправила она его, уже хохоча. — Вот видишь, сам коверкаешь, а меня учишь! И вообще, ты — несимпатишэн, потому что над дамой смеёшься, которая замерзает насмерть! — Не замерзнете! К вечеру будем в Москве, у тёплого камелька государя. Он нас чаем с ромом отпаивать будет. Наконец, промозглый путь остался позади. В старой столице, в своих палатах, Пётр, уже переодетый в домашний кафтан, грелся у огня. Дверь распахнулась, и на пороге появились два заиндевевших существа. — Ну, наконец-то! — громко произнёс Пётр. — Я уж думал, вас медведи в лесу съели. Не дав им даже как следует раздеться, Меншиков бросился к царю с комичным видом обиженного ребёнка: —Ваше величество! Спасите! Жалоба! Всю дорогу ваша сударыня поносила нашу матушку-Русь! Говорит, зимы у нас жестокие, природа мёртвая, жить нельзя! Всю мою патриотическую душу изранила! Екатерина, скидывая тяжёлую шубу, тут же надула губки и подбежала к Петру с другой стороны: —А он, мой дорогой, всю дорогу надо мной издевался! И мой акцент передразнивал, и подкатывал ко мне со своими дурацкими шуточками! Предлагал «согреть», как будто у меня своей печи нет! Совсем забыл, кто я такая! Оба наперебой сыпали жалобами, пытаясь переперечить друг друга. Пётр смотрел то на одного, то на другого, его серьёзное лицо начало подрагивать. Сначала задубели уголки губ, потом он хмыкнул, и, наконец, громкий, раскатистый смех заполнил покой. Он обнял обоих за плечи, притянул к себе. —Да полно вам, полно! Ай да дети малые! Словно два глупых школьника, ябедничают друг на дружку! — Он потрепал Екатерину по щеке. — Тебе, Катенька, наши зимы не нравятся? Привыкнешь. С ней либо бороться, либо любить. — Затем обернулся к Меншикову. — А тебе, Данилыч, что за охота к женщине с худыми кавалерскими ухватками приставать? Знаю я твой подъёмный характер. Пётр ещё раз рассмеялся и потянулся к графину с водкой. —Идите-ка согрейтесь, оба вы мои замёрзшие и обиженные. Выпьем за то, чтобы ты, Катя, к морозу привыкла, а ты, Александр, к чужим акцентам. И чтобы больше я таких глупых жалоб не слышал! Ну прямо как малые дети, ей-богу! И, чокнувшись с ними, государь с улыбкой наблюдал, как его «дети малые», уже помирившиеся, спорят, чья очередь наливать вторую стопку.