Царский каприз

Прошло несколько дней московского отдыха у горячих печей, но воспоминания о дорожной стуже не отпускали Петра. Он, сам не любивший излишней роскоши в одежде, мысленно возвращался к жалобам Екатерины. И в конце концов, его практичный ум нашёл решение. Однажды утром он вызвал к себе лучших скорняков из Гостиного двора. —Слушайте сюды, — приказал он, — нужно сшить шубу. Такую, чтобы в ней хоть на Северном полюсе можно было ночевать. Чтоб ветер не продувал, чтоб мороз не брал. Самую тёплую в государстве. И сшить её для моей Катеньки. Мастера засуетились. Собрали самое ценное: густой собольий мех для верха, пушистого черно-бурого лиса на подкладку, бархат цвета спелой вишни для отделки. Работали день и ночь, и через неделю шедевр был готов. Шубу принесли во дворец. Она была тяжёлой, роскошной, и казалось, излучала тепло уже сама по себе. — Носи на здоровье, — сказал Пётр, с довольным видом наблюдая, как Екатерина примеряет подарок. — Теперь хоть в тридцатиградусную стужу хоть на месяц в дорогу — не замёрзнешь. Екатерина покрутилась перед зеркалом. Мех был божественно хорош, но силуэт она напоминала скорее добротную крестьянскую бабу, собравшуюся на зимнюю ярмарку, чем царскую фаворитку. — Спасибо, мой дорогой, — сказала она, стараясь вложить в голос как можно больше искренности. — Очень… очень тёплая. На следующий день должен был быть выход в московский театр. Ударил серьёзный мороз, и Екатерина, вспомнив ужасы дороги, смирилась и надела царский подарок. В театре её встретили изумлённые взгляды. Дамы щеголяли в изящных французских куртках на тонком меху, отороченных горностаем, больше для красоты, чем для тепла. И на их фоне Екатерина в своей необъятной, пушистой и невероятно тёплой шубе выглядела как медведица среди ланей. В ложе она, раскрасневшаяся от жары, с трудом стянула с себя эту махину и сгорбилась на стуле, стараясь стать как можно меньше. К ней сразу же подскочил Меншиков, сиявший как начищенный самовар. —Екатерина Алексеевна, здравствуйте! — он с преувеличенным почтением окинул взглядом её шубу, аккуратно лежавшую на спинке кресла. — Что это у вас за величественный зверь прилёг отдохнуть? Сразу видно — подарок от нашего батюшки-царя. Самый что ни на есть практичный. Теперь вы у нас не замёрзнете. И не потеряетесь — в толпе сразу видно, кто самая тёплая дама в России. — Ах, оставь, Александр Данилыч, — зашипела она, косясь на окружающих. — Я и так вся сгораю от стыда. Я похожа на меховой амбар с ножками! — Что вы, что вы! — продолжал издеваться светлейший. — Очень элегантно. Особенно когда вы в ней идёте — сзади кажется, что движутся два прекрасных соболя, бегущих друг за дружкой. Очень даже изящно и по-русски богато! — «Изящно»? — возмутилась она. — Я с трудом в карету влезла! А в этой ложе мне теперь пол-ложи нужно, чтобы её разместить! Я вся вспотела, как в бане! — Зато не замёрзли, — парировал Меншиков. — А это главное. Наш государь всегда о практичности печётся. Не то что эти франты, — он кивнул на щеголей в лёгких камзолах. — Те красоте тела служат, а вы — сохранности царского имущества. Почётная миссия. Весь вечер Екатерина мучилась от жара и смущения. Возвращаясь домой в карете вместе с Петром и Меншиковым, она не выдержала. — Мой дорогой, — жалобно начала она, обращаясь к Петру. — Спасибо тебе за заботу, но эта шуба… она же целая берлога! В ней только по лесу от медведя бегать. В свете я в ней смотрюсь ужасно! Все на меня как на диковинку смотрят! Пётр, которому практичность всегда была дороже внешнего лоска, нахмурился: —Какой вздор? Главное — чтобы тепло было. А на чужие взгляды наплевать. Тут в разговор вступил Меншиков, не упускавший случая поддеть Екатерину: —Она, ваше величество, просто скромничает! Ей не нравится, что она слишком выделяется своим царственным видом. Говорит: «Я вся в этом меху как боярыня деревенская, хочу быть как все эти тощие модницы». А по-моему, так она просто акцент свой хочет скрыть под мехом, чтобы его не было слышно! Екатерина вспыхнула: —Вот видишь, мой царь, он опять ко мне пристаёт! И над шубой моей издевается, и над акцентом! Говорит, я в этой шубе говорю «хужэ» ещё громче, потому что язык от жары заплетается! Пётр посмотрел на её обиженное лицо, потом на довольную физиономию Меншикова, и снова, как и в прошлый раз, его лицо расплылось в широкой улыбке, перешедшей в громовой хохот. — Да полно вам! Ну точно дети! — Он потряс головой. — Одной шуба не нравится, что тепла слишком много, другому — что акцент в ней не тот! Капризничаете, как малые ребята на потеху! Он обнял Екатерину за плечи. —Ладно, успокойся. Прикажу тебе другую сделать. Чуть полегче. Но чтобы всё равно тёплая была! — Затем он грозно посмотрел на Меншикова, но в глазах искрилось веселье. — А тебе, Данилыч, завязывать с шутками про акцент. А не то я тебе такую шубу из медвежьих шкур сошью, что ты и говорить разучишься. Будете парой ходить! Все трое снова рассмеялись. А на следующее утро Пётр действительно распорядился сшить Екатерине новую шубу — царственно роскошную, но более изящную и лёгкую. А первую, самую тёплую в стране, она бережно хранила и надевала только в самые лютые морозы, в дальние дороги, где не было чужих глаз, а было только практичное, надёжное тепло.