Сломанные извинения.

Антон Везучев

Пятница, 11 октября. Вечер.

Мои зелёные глаза снова пробегаются в спешке по тому же списку: 1. Я — 2. Чарли – извинился – простил 3. Дима – извинился – 4. Рома – извинился – простил 5. Алекс – извинился – простил 6. Света – извинился – простила 7. Сьюзи – извинился – простила 8. Слипи – извинился – простила 9. Вася – извинился – простил Я чувствовую вину перед каждым, с кем познакомился за эти годы в старшей школе. Мне стыдно перед Васей за то, что когда-либо трогал его вещи без спроса. Перед Слипи за то, что так грубо её отшил год назад. Перед Сьюзи за то, что давал ей непрошенные советы. Перед Алексом и Светой за то, что когда-либо влезал в их отношения. Перед Ромой за то, что не был достойным старшим братом для него. Перед Чарли за то, что оскорблял его за вкус в музыке, одежде, еде. Перед Димой за свои слова. Мне стыдно перед самим собой за то, что я такой. Сегодня же я должен был извиниться перед каждым из них, иначе я попросту не мог. Составил список по порядку, где последнее место – точно бы простил/простила, а первое – мало вероятно. Теперь я понял, что он неправильный. Идиот. Я – идиот раз думал, что будет всё так просто. «–О ребята, гляньте! Моя фотка на почётной доске – как и обещали, повесили! М-да, не самая моя удачная.. Но всё равно прекрасно, да? –О правда?.. Да, Ант, прикольно. Молодец. –Спасибо, Дим. А ты что скажешь, Чарли?» Но по началу действительно было просто. Я составлял список, учитывая характеры друзей, и моя уверенность поднималась с каждым разом, когда я оказывался прав. Они меня прощали. Даже Чарли, зная его любовь к «холодно-горячо», потребовалось пять с лишним минут, чтобы принять мои извинения. «–А почему там не Дима?» Его нужно было поставить ниже, потому что Дима должен быть на втором. Нет, на первом, он ненавидит занимать вторые места, а я себя не прощу, если он не простит. А мне бы очень хотелось знать, что он сейчас чувствует. Сидя дома, я не могу успокоиться от мысли, что даже сегодня совершил ошибку. Мне нужно было извиниться сразу перед ним? Но я бы тогда разнервничался. Нужно было извиниться перед всей школой? Но я решил завтра. Нужно было поговорить с собой? Но я не могу. В собственной комнате делаю уже десятый круг, держа дрожащими руками этот жалкий листочек. Не понимаю, что мне делать. Я проверил много раз свой телефон, но всё ещё нахожусь в блоке у Димы. Я пробовал узнать у других, но они говорят, что сами не могут до него дозвониться или дописаться. Мне кажется, они мне врут. Я мог бы ещё прийти к нему домой, правда боюсь, что мне там не рады. Я устало падаю на стул, отвернувшись подальше от выхода из комнаты. Дети гостей, чьи вопли было слышно даже с закрытой дверью, уже начинают меня раздражать. Надеюсь, что именно из-за этого Рома снова не ночевал у нас, а не из-за меня. Не могу отпустить эту мысль, что на самом деле меня никто не простил. Или я просто не могу отойти от вчерашнего? «–В смысле.. в смысле почему? Причём тут Дима? –Ну, по-моему он больше заслуживает там находиться. Дима во многих конкурсах и олимпиадах участвовал. Что там например?Олимпиада по математике, английскому, истории, естественным наукам, географический конкурс, конкурс юных учёных и всё такое. И это ведь даже не половина!» Почему я тогда не мог просто заткнуться? «–М, серьёзно? Ну да-да, я понял, какой он гений. И что, Дима, во многих конкурсах ты занимал первые места?» Вина съедает меня до костей, что хочется биться головой об стену. Я понимаю всех, кто ненавидит меня, потому что порой веду себя, как сука. Но я не знаю почему. И это тоже убивает. Я не ем от этого. Ужин стоит на столе, уже остывший, но я сам виноват, что он теперь невкусный. Макароны превратились в еле съедобный пластилин, мясо засохшее, а кетчуп уже что-то наподобие соплей. Я сам себе порчу аппетит. «–Нигде. –Как жаль, Дима. Может ты недостаточно стараешься? Ладно, давайте..» Нет, я не должен плакать. Нужно взять себя в руки. Я же мужчина. Нельзя об этом думать, если это меня расстраивает. Я.. же извинился, а значит полдела сделано. Всё будет хорошо. «–Нет, Антон. Это всё из-за тебя». Он меня не простит, о чём я думал? Такой гнилой человек как я не заслуживает ни прощения, ни второго шанса. Он не должен меня прощать. Мне бы поучиться у Димы, чтобы делать хоть что-то правильное в своей жизни. Особенно принимать решения. «–Что ты сказал? –Я смог бы занять хоть одно первое место, если бы ты никуда не лез. Это всё из-за тебя, Антон». Я же подготовил речь, выбрал тихое место, старался звучать мягче – всё было идеально! И даже так этого недостаточно. «–Значит, Дима, я во всём виноват? –Да, ты сам виноват в том, что некоторые относятся к тебе так, как должны. Не как к принцу, а как к обычному человеку! –А ты как ко мне относишься?» Почему я порой такой наивный? Сегодня каждый раз, когда мы пересекались с Димой глазами, в моём сердце росло отчаяние. Я чувствовал, как оно сжимает меня, как будто я задыхаюсь от собственной беспомощности. Как будто скоро нужно будет звать на помощь, но никто мне не поможет. Я ничего и не сделал с этим холодным молчанием, что получил сегодня. Ничего в ответ на мои старания. Я снова смотрю на остывшую тарелку, прислушиваюсь к звукам вне комнаты. И тут же вздрагиваю, услышав детские голоса и грохот, а затем и чей-то плач. Плач, который будто гвоздём впивается в мой череп. С каждым мгновением моё смирение уступает место гневу. «–Я.. Что? Это неважно сейчас, я говорил.. –Ну почему же. Мне вот очень интересно, что ты обо мне думаешь. Ты же такой хороший, участвуешь везде, стараешься, а я ничего не заслужил, что получил». Почему я должен терпеть это унижение? Почему он считает себя вправе судить меня? Я не просто жертва своих ошибок — я жертва его высокомерия. Он ДАЖЕ не понимает, через что я прошёл, и как мне тяжело было собраться с силами, чтобы прийти к нему с извинениями! И ДАЖЕ ТАК я не заслуживаю стоющего отношения? «–Ну и в чём же я не прав? –В том, что ты не замечаешь моих стараний тоже. Ты никогда не выступал перед большой группой людей, как я. Никогда не поймёшь мои чувства в эти моменты. –Конечно, я никогда не смогу ощутить этот страх». Я не хочу так унижаться. Я не должен. Не должен был позволять ему смотреть на меня свысока! Я готов бороться за своё право на прощение, но теперь этот бой превращается в кипящую ярость. Почему Дима не понимает, что у каждого есть право на ошибку? Почему он не видит, что я стараюсь? Почему никто не замечает? Сколько бы я не пытался, родители, друзья, учителя, они все замечают только плохое! Я больше не могу оставаться в тени презрений. А ещё хочется что-нибудь сломать, смять, кинуть, разорвать и сжечь, чтобы стало легче на душе. Руки сами сжимают раннее идеально-ровный лист бумаги. К чёрту этот список. Сильно его смяв, он уже становится маленьким клубочком. Он же и летит в мусорку. Теперь руки чешутся ещё что-нибудь испортить. На ум приходит только тарелка на столе с остывшей едой. А потом и книги, учебники, пенал, фотографии с близкими – всё это аккуратно было на столе, а хочется всё разбросать. Но madre ругала меня за беспорядок. Mama же и потом хвалила за уборку. А потом игнорировала, считая меня виноватым в уходе её мужа. Моего папы. Я злился на неё за то, что она сошлась с другим. Она злилась и на меня. С тех пор наши отношения стали смутными, не ощущались семейными. Приходя со школы, я рассказывал ей, как прошёл мой день, но она спрашивала только об учёбе. Приходя с работы, мама делала то же самое, но я её просто не хотел слушать. Иногда мне очень хочется с ней поговорить обо всём на свете. Как раньше, идя вечером за ручку после садика, болтать о том о сём. Но этого уже никогда не будет. Мама, я скучаю по тебе.. Почему ты стала другой? «–Чего? –А ты хочешь сказать, что ничего не боишься, Антон? Весь такой смелый, когда перед тобой куча людей, но в любой момент они могут тебя возненавидеть. Одно слово – и ты больше не настолько любимый, как сейчас. Одно лишнее движение – и ты больше непопулярный. Ты же знаешь, что от ненависти до любви один шаг. Разве тебе нестрашно, что ты однажды можешь всё потерять?» Почему-то больше меня это не пугало. Как будто с потерей всего уйдут и мои страхи. И достижения тоже. Ничего хорошего и плохого не будет. Может тогда хорошего и не было? Мне так хочется верить в обратное, что есть кто-то, кто меня по-настоящему ценит. Потому что некоторым так и хочется в лицо закричать: «Я НЕИДЕАЛЬНЫЙ, КАК ВЫ ХОТИТЕ, И ЧТО ВЫ СО МНОЙ СДЕЛАЕТЕ???». Но вместо этого я просто сижу здесь, сжав кулаки, ощущая, как моё отчаяние поднимается и оборачивается в огонь. Я не могу больше.. «–Ни капельки. Люди склоны давать второй шанс. А ты, может, просто завидуешь, что я вызываю у публики хоть какой-то интерес? –Мне незавидно. –Да что ты! Именно поэтому ты стремишься хоть что-то сделать, чтобы сравниться со мной. Теперь я понимаю, Дима, насколько ты жалок.. Хочешь быть таким же как я творческим? Так делай сам, а не копируй. –Ты нетворческий. Ты "творишь" в первую очередь не чтобы творить, а чтобы прославиться. Так нельзя!» А мне теперь можно. Рывком взяв тарелку в руку, я бросаю её об пол. Она разбивается на несколько осколков, неважно маленькие или большие, на любой наступишь и порежешься. Еда противно прилипает к полу, а к ней волосы и какая-то грязь оттуда. Плевать, кто там будет ругаться из-за беспорядка, я сейчас сделаю хуже. Что там ещё на столе? Кружка? Я её тоже разбиваю, но легче на душе не становится. Никто не слышит, что тут происходит, потому что всегда важнее, что с маленькими детьми. Нет, с теми, кто лучше. По-другому не могу объяснить плач дочки гостей за дверью. «–А ты кто такой, чтобы судить, что можно, а что нет? Ты что ли святой какой-то?Правильный? –Я бы был правильным, если бы не ты! Если бы не твоё желание быть лучше всех.. Быть тем, кем бы восхищались без конца.. Если бы ты не втягивал других в это! Я был бы правильным!» Я хватаю всё, что попадётся под руки, и всё летит с грохотом вниз. Пинаю осколки под ногами, наступая ещё сильнее на разлитую из кружку воду. Носки становятся до мерзости мокрыми, но это последнее, что волнует меня. «–Ты был бы доброй нюней, которой можно легко воспользоваться. В каком-то плане, ты и есть эта нюня, да, Дима? Ты не умеешь идти по головам, а надо бы. –Мы оба знаем, что можно добиться всего честным путём. Ты же предпочитаешь другое. Любишь притворяться тем, кем не являешься.. Так тебе легче!» Мне не легче, а в комнате уже хаус. Я делаю хуже: Разбрасываю одежду, что была на полке, дёргую одеяло из пододеяльника, вытряхиваю всё, что накопилось в мусорке и даже позволяю себе вступить на вражескую территорию. Я перехожу на вещи Ромы: Его кровать и так не заправлена, но теперь куча маек и штанов тоже на полу, тетрадки из рюкзака валяются там же, а наша общая фотка.. Наша общая фотография! Я держу её в руках, со злостью сжимая красивую рамку, и не могу поверить, что мы тут счастливы. Вглядываясь в лицо Ромы, я принимаю его улыбку за фальшивую на фотке, где он меня обнимает. Что я тогда сделал не так? Даже на второй фотографии, что тоже стоит у меня на столе, там где уже и Дима, и Вася, где мы вчетвером обнимаемся, мы теперь лишь похожи на счастливых. Это тоже из-за меня? «–Да, мне легче попросить помощи, неважно чью, чем играть в героя, как ты. Если я захочу, очень захочу, я буду пользоваться своим статусом каждый божий день, чтобы добиваться того, чего хочу. Я это делаю и для вас. Вспомни, благодаря кому ты открыл шахматный клуб в школе. –Так говори об этом громче, а не шёпотом! Тебе просто повезло родиться таким, таким удачливым, что всё сходится тебе с рук. И всё потому что ты – лицемерный и высокомерный нарцисс». Я сжимаю рамку так сильно, что стеклышко трещит под давлением. У меня скрипят зубы. Я ненавижу это фото. Ненавижу всех. Внутри меня нарастает волна ярости, и я поднимаю фото над головой, словно собираясь бросить. Но вместо этого швыряю в стену — стекло разбивается на тысячи блестящих осколков, которые разлетаются по комнате, как мои мечты. Они почти сливаются с кусочками разбитой тарелки, но маленькая картинка всё ещё виднеется. Как только она попадает в мои руки, я её рву. «–Лицемерный? Да ты просто завидуешь! Завидуешь тому, что у меня есть то, чего у тебя никогда не будет! Я могу быть на вершине и без чужой помощи! –Только если это вершина твоего эгоизма. Ты никому не нужен без своих «достижений». Странно, что ты хочешь, чтобы тебя ценили за то, какой ты есть. А ты, может, и бабочка на вид, но внутри уродливый слизняк. Я сомневаюсь, что кто-то будет любить такого Антона». Задел за живое. Бабочка. Знал же, что я обожаю это насекомое среди всех. А в психологии как она красиво звучит – означает личностный рост. От жалкой гусеницы до красивой бабочки.. А может я не хочу быть какой-то личинкой, чтобы потом стать лучше. Я хочу сразу быть лучшим. «–А я сомневаюсь насчёт тебя – постоянно ноющего и жалкого труса. Не-ет, ты, конечно, можешь продолжать ничего не делать и не меняться, но тогда ты никогда не сможешь быть таким же успешным. Тебе только и остаётся, что завидовать мне! –Завидовать тебе?! Да на тебя стало даже противно смотреть! Эти больные стремления к успеху.. Все эти поступки.. Я просто не могу поверить, что это ты! Антон, которого я знал, никогда не пошёл бы на жульничество ради победы! Никогда бы.. Никогда бы не убеждал других подыгрывать ему в этом! –Ты сейчас сравниваешь один случай из тысячи?» Каждое движение — это попытка избавиться от боли, от воспоминаний о детстве, о том четверге, о тех словах, которые не дают мне покоя. Я кричу, позволяя ярости вырваться наружу, и в этот момент чувствую себя живым – даже если это «жизнь» полна разрушений. Я бы не жил такую жизнь, если бы мог. «–Какая разница какой.. Ну то есть, ты не отрицаешь, что случаев было много? Их ведь очень много. Да, я согласен, тех, где ты справлялся сам, действительно больше, но от этого мне же не станет легче на душе. От этого у меня не появится возможность вернуться обратно и отстоять свою точку зрения.. А хотелось бы. Я устал молчать о том, какая же ты лживая гнида, Антон». О нет, Дима, ты всегда был прав. Все такие плохие, один ты такой хороший. Ты заслуживаешь большего унижения. А то так как-то нечестно, да? Должна же быть справедливость! «–Ты опять наступаешь на те же грабли. Прекрати жить прошлым и воспользуйся минутой славы. Выскажись, Дим. Давай, это же то, что ты хотел. Попробуй. –Да чтоб тебя никогда не было». Эта мысль меня давно преследует, и я не могу от неё избавиться. А теперь она и вовсе прозвучала от того, кого я точно не ожидал. Дима, если бы ты знал, как ты был прав, как сильно ты был прав, тебя бы самого не стало. «–Твои успехи, цели, характер, лицо и голос, глаза, улыбка.. Всё твоё – меня раздражает. Если бы мог, я.. Я никогда бы с тобой не дружил. Мне надоели эти наши эмоциональные качели. Сегодня мы с тобой лучшие друзья, а вчера были врагами, но завтра уже как будто просто незнакомцы. Кто ты, Антон? Что с тобой стало? Почему из хорошего друга.. ты стал тем, кого сам презирал? Почему стал бояться быть искренним? Быть уязвимым? В чём твоя проблема? Просто объясни это сейчас, когда есть время! Или тебе это нравится: смотреть на тех, кем смог воспользоваться? Нравится смотреть на страданиях других?! Я же вижу, как тебе всё равно! Плевать на близких, друзей, коллег! Плевать на всё, что тебя окружает, главное – победа! Именно поэтому ты одинокий. Ты навсегда останешься одиноким, если будешь себя так вести. Таким.. таким бесчувственным мерзким существом. Тебя даже человеком сложно назвать.. Ты просто что-то. Что-то, что я теперь ненавижу всей душой». Всё вокруг меня превращается в беспорядок: осколки сверкают на полу, а обрывки ткани разлетаются по комнате, как символ моих разбитых надежд. Вдруг кусок стекла вонзается мне в ногу, и я дёргаюсь от боли. Останавливаюсь, тяжело дыша, и осознаю, что в этом хаосе нет места для счастья, которое уже никогда не вернётся. Я остался один вместе со своими мыслями, что вспоминали вчерашний разговор. Физическая боль не смогла заглушить даже на минуту тот кошмар, что творился у меня на душе. Оглядываю комнату, и голова сильнее гудит от увиденного разгрома. Не могу поверить, что это сделал я. Что это всё делаю я. Что это я. «–А если нет у тебя души, Дима? –Всем телом». Мне стыдно, но мои глаза начинают неприятно щипать. Я пытаюсь зажать рот рукой, но дёрнувшись, по итогу всё равно всхлипываю. Слёзы скатываются по щекам, едва я успеваю об этом подумать и что-то решить. Ненавижу это чувство – плакать, рыдать, хныкать, вся эта vómito. Я чувствую себя беспомощным в эти моменты, не имея возможность всё контролировать. Да какой там беспомощный, разве вообще адекватные люди так поступают – разносят собственную комнату, а потом рыдают из-за этого? Я ненавижу не только это чувство. Всхлипываю ещё раз и ноги не держат, особенно та, что теперь кровоточит. Неприятно щиплет. Я падаю на колени прямо в круг этого барахла, ещё раз хныкнув. Капли падают мне на трясущиеся руки, и я медленно осматривают их. Как бы их не украшали подаренные кольцо и браслет, они ужасны. Этими руками я испортил всё. Я ненавижу и себя. Не хочу, чтобы кто-то видел меня таким: Жалким, дрожащим и слабым. Почему не получается вечно держать себя в руках? Почему это вечно происходит со мной? Почему я, мам? Почему я вообще существую? От меня никакой пользы. Меня бы не было – не было бы беспорядка в этой комнате. Мама жила бы в достатке и не голодала из-за меня. Papá no la golpearía. Друзья были бы счастливы без меня. Рыдания становятся громче и уже смахивают на истошные вопли. Я не могу это контролировать, ничего уже не могу. Сжимаюсь, валяюсь на полу, размахивая ещё больше мусор, что лежит рядом. Губы искусаны до крови в попытках замолчать, но горло только сжёт, если всхлип не вырывается наружу. Во мне как будто что-то умирает и при этом рвётся на свободу, желая спастись. Это моя гордость. Кто-то стучит в дверь. Я успеваю только лишь испуганно замереть, чтобы прислушаться. Ещё два терпеливых стука, но дверь не открывается. Не то, чтобы я её держу, я всё ещё валяюсь на полу, весь потный, растрёпанный и бледный. Тошнота подступала к горлу, но я её подавляю. –Антоша?- я тут же узнаю высокий голос мамы и сжимаюсь всем телом. –Антон, ты поел? У тебя есть пластыри? Анюта упала и поцарапалась чем-то, расплакалась вся. Слышишь, Антон? Гости уже уезжают, выйди попрощаться хотя бы, а то целый вечер у себя просидел. Слышишь? Анто-он? У меня нет сил двигаться, а уж тем более ответить. Я хриплю, едва дыша, пытаюсь восстановить дыхание, пока за дверью уже поднимается напряженная тишина. Я просто хочу надеяться, что она сейчас уйдёт. Но тут ещё один стук. –Тоша? ¿Estás bien?- прикрикивает мама, после устало выдохнув. –Ты спишь? В целом да, только ментально, что в итоге даже сил не прибавляет, а уменьшает. Сейчас на этом полу я бы уснул, дайте подушку и с радостью. Мать ещё раз стучит, но настойчее, и я представляю какое у неё выражение лица в этот момент. Как она злится. –Антон, я зайду,- она понижает тон, но звучит строже, что заставляет меня сразу захотеть, чтобы она не ругалась. А чтобы этого не было, нужно убраться. Я через боль подскакиваю на ноги и тут же хватаюсь за одну, кряхтя. Болит, даже если просто стоять и, только начав держать равновесие на одной конечности, заходит мама. Мне страшно на неё смотреть, но ничего не остаётся, как поднять голову. Я мечтал никогда так ужасно не выглядеть в её глазах, быть для неё лучшим. Быть для неё всем, а не ошибкой. Что она сейчас подумает? Холодный взгляд голубых очей устремлён именно на мне, скользит то вниз, то вверх. Мама, одетая в лёгкое белое платье, оглядывает мою растрёпанную пижаму, но не замечает болящую ногу, рассматривает взъерошенные каштановые волосы, которым не помешала бы расчёска, и мои перепуганные зелёные глаза. Хочу прочитать её мысли, правда она не только молчит, но и не выражает почти никаких эмоций, только слегка подняв брови в удивлении. От этого мне становится ужаснее и я стараюсь что-то сделать: пытаюсь стряхнуть прилипший мусор с футболки, но отпустив ногу, я неожиданно дёргаюсь и тут же с грохотом падаю. Я вскрикиваю и уже шиплю от боли, ударившись головой об пол. Почти ничего слышу, перекатываюсь на спину, а тут мама сидит и пытается поднять меня, хватая за локти. Почему она хочет мне помочь? У меня всё же получается разобрать её слова, сконцентрировавшись на её лице: –Антон! ¿Hijo?Антон, что это такое? Что за беспорядок? ¿Qué te pasa?- я стеклянными глазами наблюдаю за ней. –Не смотри так на меня. Матушка такая странная, двуличная: может быть и мягкой, доброй и нежной, как весенний цветочек, а потом и кислой, мрачной и злой, какой и является. Наверное, мне стоит радоваться, что она со мной настоящая, но, если честно, такая правда мне не нравится. Эти мысли заставляют меня усмехнуться, но скорее истерически, чем саркастично. –Ма-ам,- тихо зову я её,– я устал. Так устал, мам, что ноги не держат, видишь? Я пытался – нет, – я старался быть идеальным, чтобы стать лучшим среди лучших, чтобы я выделялся, и ты мной гордилась, потому что ты этого хотела. Папа этого тоже хотел, да? Смотри куда это привело, madre: Я валяюсь на полу среди этого,- я указываю на весь хаос,- lo entiendes, baldaduras, предварительно разгромив всю комнату. Ты же сразу это заметила, да? Сначала это, а потом только моё состояние?- я пристально смотрю ей в глаза тем же взглядом. Мама молчит, но я уже научился читать по губам. А её дрожат. –Посмотри, в кого ты меня превратила.. Я зависим от успеха, похвалы, внимания. Soy horrible в том, что показываю эмоции, которых и не испытываю. Друзья не хотят со мной общаться, потому что я такой. Потому что я похож на отца, да?- на автомате начинаю повышать тон. –Потому что я МЕРЗКИЙ внутри. Ты видишь только мои достижения, грамоты и хорошие оценки, но не меня. А почему же? Потому что ты хочешь, чтобы я был тем, кем не смогла стать ты! А я устал быть фальшивым. No quiero ser así, а ты даже слушать не хочешь! Ты игнорируешь меня за ошибки, плохое поведение, интересуешься исключительно моей успеваемостью в школе и порядком в комнате, ну и иногда, EL MÁS PEQUEÑO, БЛИН, чем я позавтракал утром! Раз уж ты ужасная мать, то могла хотя бы не притаскивать в наш дом незнакомого мужика, сына которого я теперь тоже обязан терпеть!- голова раскалывается от моего же крика. Я делаю паузу, поджимая губы, чтобы не скалится от злости, а потом не могу остановиться говорить: –Я знаю, что ты видишь во мне будущего актёра и лишь когда-то там давно позволила мне заниматься гитарой, потому что я очень этого хотел. Ты послушалась меня, и я должен сказать «gracias», верно? А знаешь, что я действительно хочу сказать тебе, мама? Не отрывая глаза, даже, по-моему, не мигая, я смотрю на неё, ощущая неотъемлемую злость к ajeno женщине, которая не смогла родить никого мне по-настоящему natal. Я заново начинаю плакать, но уже не стыдясь этого, потому что вину здесь должна испытывать только она. –Я ненавижу тебя,- опуская голову, я быстро вытираю влажность с лица. –Если собиралась портить мне жизнь и делать из меня закомплексованного нарцисса, так лучше бы не рожала. А сделала бы аборт, как хотел padre. Я теперь страдаю из-за тебя! Это всё из-за тебя!- поднимаю голову вверх, всё ещё рыдая, а потом испуганно замираю. Мама плачет. Её щёки бледнеют, пока по ним разливаются прозрачные, как лёд, слёзы, и она даже не спешит их убирать. Её розовые губы сильнее подрагивают, чем до того, как я заметил, и оттуда слышится всхлип, но она неотрывно продолжает глядеть на меня в ответ. Ненависти будто и вовсе не было, пока удивлённо рассматриваю её. Я только хочу ударить себя по лицу, потому что опять сделал больно близкому человеку. Мама прикрывает рот рукой, а слёзки падают ей на руки. Она так и сидит пару секунд, почти молча плача с прикрытым ртом, а потом резко обхватывает меня руками. Крепко и близко, что её короткие тёмно-русые волосы щекочут шею. –Извини меня, Тоша, прошу, lo sientо,– шепчет матушка, утыкаясь мне в плечо, прежде, чем я успеваю что-то сказать сам. –Мне так жаль, что ты так себя чувствуешь. Я никогда не хотела, чтобы ты так думал о себе, так плакал из-за меня.. Хотела сделать тебя счастливым, н-но.. no funcionó. Я переживаю, что не знаю, как поддержать тебя и себя, и мне было трудно одной, я хотела найти опору для нас. Я.. Д-думала, что требуя от тебя большего, делаю лучше для тебя,- она снова всхлипывает. –Теперь я понимаю, что это неправильно. Мама отстраняется, держа мои плечи, а потом перемещает руки к лицу, чтобы убрать слёзы, с заботой глядя на меня. –Я всегда хотела, чтобы ты был счастлив,-негромко объясняет она. –И чтобы у тебя было всё, чего не было у меня. Мне так жаль, что я всё испортила. Извини меня, hijo, извини, por favor. Я больше не мог на неё злиться. Эти дрожащие губы, грустные глаза и тихий голос сделали её прошлой мамой, которую я знал с детства. Мне стыдно, что я до сих пор помню её такой, но когда мы были вдвоём, она была искренней. Она была мамочкой. И сейчас подольше хочу остаться с – нет, не матушкой, не матерью, немного не мамой, – а мамочкой. –Mama..- Я шмыгаю носом, обнимая её в ответ. –Извини меня тоже.. Я не задумывался, что тебе может быть тяжелее, чем мне. И я обвинил тебя в своих проблемах.. Lo sienro, por favor. Не чувствуя слёз, я прижимаюсь к ней сильнее, словно она – моя самая большая плюшевая игрушка. Самая лучшая. –Я люблю тебя,- и почему я не говорил этого раньше? Это оказывается легче, чем я думал – просто сказать. Мамочка гладит меня по голове: –Я тебя тоже. Не знаю, что будет дальше, но что бы не случилось, я буду рядом, хорошо? И помогу тебе всем, чем смогу. Я больше не буду на тебя давить. Обещаю, hijo,- она не отпускает меня из тёплых объятий, отстранившись, целует меня в лоб. Я чувствую себя любимым, как никогда раньше. –И ты больше не обижаешься на меня? –Я никогда на тебя не обижалась. Зеницы опять слезятся, пока мама заправляет прядь моих волос за ухо. Я давно её такой нежной не видел, и я так рад, что улыбка сама появляется на лице. Видя мою реакцию, она тоже улыбается, и я утыкаюсь ей в плечо, обхватив ещё крепче. –Я обещаю, что больше не буду на тебя срываться,- мягко произношу я, не обращая внимания на свои слёзы. Они от счастья. От огромного счастья, что я наконец-то всё разрулил с мамой. Всё как будто встаёт на места: Мама рядом, она незлая, она беспокоится обо мне, и я чувствую её заботу очень хорошо. Ненависть затухает, костяшки пальцев не трясутся, боль в ноге не беспокоит, как и беспорядок в комнате, лишь тепло в груди разливается по всему телу. Теперь в голову приходит осознание, что мама тоже умеет ошибаться, чего-то не знает, не умеет, но пытается, и она не идеальная. Я верю, что она всё осознала и ей нужно было для этого определённое время. То, что она сказала меня самого вдохновляет посмотреть на ситуацию с другой стороны. Я говорю про нас с Димой: Я не дал ему время, а уже так распереживался. Ему же тоже нужно всё переосмыслить и принять какое-то решение. Хотя это будет сложно, учитывая, как я извинился.. Но у меня есть шанс всё исправить, теперь я знаю, что нужно сказать и сделать. Теперь я и вправду стану лучше. –Тоша,- голос мамы вытягивает меня из раздумий,– я должна сказать тебе кое-что ещё. Мне не нравится её тон. Она отстраняется, но держит меня за плечи, а потом и за щёки, сидя рядом, и взволнованно всматривается в лицо. Я в недоумении хмурю брови, не отводя взгляд. И только сильнее напрягаюсь, услышав то, что она произнесла: –Por favor, no pelees.

***

Дима Матвеев

Тот же вечер.

Я провёл ладонью по воде, чтобы услышать успокаивающий всплеск воды. Шипение бомбочки для ванны ласкало слух и, сделав глубокий вдох, я откинул голову назад, а мои чёрные волосы касались мокрой стены. Вытянув ноги, я пытался лечь поудобнее, кладя руки по бокам ванной, чуть не уронив круглые очки и телефон, лежащие с левой стороны. Хотя меня это не волновало. Тёплая температура воды согревала всё тело, отчего отключался мозг. В голове было буквально пусто: Я ни о чём не думал, не беспокоился, даже уже забыв, сколько тут лежу. Глаза медленно закрывались, когда, делая ещё один вдох, почувствовал в воздухе аромат морского бриза. Мне не стоило спать, но я будто опъянел при такой спокойной обстановке, что не мог удержаться. По-моему, это первый раз, когда я не пожалел, что остался дома. Не вышел из зоны комфорта. И не вышел бы. Только при условии, если папа стал бы беспокоиться и постучал бы в дверь, чтобы проверить меня. Но я знал, что он снова устал после работы и почти сразу ушёл спать после того, как пришёл я. Наверное, это к лучшему, что он сегодня не спросил про мои дела, без понятия, как бы я ему ответил. Может, надо было спросить у него совета про.. Я фыркнул от этих мыслей: Почему я снова начал об этом думать? Будто сам Антон об этом переживал. Да плевать ему! Извинился ради приличия или какой-то выгоды, а от меня ещё требовал то же самое. Ещё чего. Я сжимал кулаки, пытаясь не думать об этом, но что бы не делал, как бы не рассматривал потолок или пену в воде, снова всё сходилось к той проблеме, которую я почти избежал. Я всё ещё ждал гарантий, что Антон просто забудет об этом, и, может, мы станем общаться, как раньше. Но это глупо, правда? Теперь я это понимаю. Попытался снова расслабиться, но вздрогнул от неожиданности: Бз-з! Бз-з! Бз-з! Бз-з! Телефон чуть не прыгнул в воду, уже сталкивая туда очки, но я, успев взять его в руки, на автомате ответил на звонок, одним глазком увидев абонента: –Алло?- устало бормотал я, доставая стёклышки из пены и сдувая её с них. –Алло! Алло, Дима?- это был Чарли, что и днём, его голос звучал взволнованно. –Дим, я уже думал, что ты не ответишь. Ты почти весь день не был в сети и.. Видел сообщения Антона в нашей группе? Я уже хотел положить очки на место, но резко выпрямился и по привычке надел их. Любопытство взяло надо мной вверх: –Нет,- я старался говорить безразлично,– я оттуда удалился ещё вчера. А что? Я был не готов услышать следующее: –Дим,- Чар стал тише, сделав глубокий вдох,– он уезжает. Написал, что в понедельник с мамой вечером он уже будет в Авроре. Не знаю, почему только он и его мама – Рома мне не отвечает.. Клянусь, я загуглил и это тринадцать километров от нас. Тринадцать! Руки задрожали, и я медленно убрал телефон от уха. –Всего лишь два часа от Денвера..- Прикинул я, и с моих губ сорвался истерический смешок. Я не успел договорить. –Он сказал, что больше не вернётся.- Чарли на миг замолчал, ожидая моей реакции, но её не было слышно. Тогда он, как мне тогда показалось, почти хладнокровно произнёс в трубку: –Это твой шанс. О нет.

***

Сколько бы времени не прошло,

Может до сих пор не дошло,

Как важно использовать шанс,

Ведь не знаешь, когда наступит тот час.