Научи меня любить.

Опустившись в утреннюю тишину кухни, Мэй двигалась словно призрак, стараясь не нарушить сон Мицуи. В сердце ее теплилась надежда искупить вину за бурный вечер, когда слова, словно осколки стекла, ранили их обоих. Причиной раздора стал его неукротимый дух, его принадлежность к миру, где насилие и опасность были повседневной реальностью. Ее нежные пальцы принялись за приготовление завтрака, но мысли вихрем носились в голове, затмевая кулинарные заботы. Каждый синяк на его теле, каждое позднее возвращение домой отзывались в ее душе мучительной тревогой. "Вернется ли он сегодня ночью?" – вопрос, словно заноза, сидел в ее сердце. И каждый раз, когда эта мысль пронзала ее сознание, сердце болезненно сжималось, а в горле пересыхало. Она снова и снова давала себе клятву, шепотом произнося ее в пустой кухне: никогда больше не позволит ему участвовать в собраниях Тосвы. Никогда не допустит, чтобы он рисковал собой ради чего-то, что казалось ей таким бессмысленным и жестоким. Ее любовь и страх переплелись воедино, создавая в душе Мэй бурлящий коктейль из нежности и отчаяния. Она готова была на все, лишь бы оградить его от опасности, лишь бы он всегда возвращался домой, целым и невредимым. Ведь без него мир терял свои краски, а жизнь превращалась в бесконечную, серую череду дней. Она никогда не могла нормально проявлять эмоции, да и вообще чувства. Прошлое давило на нее, говоря ей, чтобы не смела показывать настоящую себя. Приют давал о себе знать, жестокость детей в таком раннем возрасте ударила по ней. Пришлось перестать быть милой девочкой, доброй и искренней. Она замкнулась в себе, спрятав свои настоящие эмоции и чувства под замок, не давая никому ключа. В возрасте тринадцати лет ее удочерила прекрасная девушка, которая не могла иметь детей, поэтому пошла на такой отчаянный шаг. Девочка с необычными глазами, которые включали в себя два цвета — голубой и зеленый, смотрела на тётеньку безэмоционально. Сколько бы тетя Хотару ни старалась, сколько бы ни водила девочку к психологу — ничего. Никто не мог ей помочь, назначали курсы лечения, но толку ноль. Она не показывала эмоции. В один дождливый день она гуляла по улицам Токио, смотря под ноги. Одета она была довольно легко: шорты и обтягивающий топик с удлинёнными рукавами. Кроссовки достаточно мокрые, но ей было хорошо. Она привыкла быть в одиночестве. Медленно идя по тротуару, Мэйви услышала рев мотоцикла. Он проехал так быстро, наехав на лужу, из-за чего вся девушка была вдобавок в грязи. — тупые мотоциклисты. Фыркнула рыжеволосая, вытирая тыльной стороной ладони щёку, на которую попала грязь от лужи, продолжила свой путь дальше. Снова рев мотоцикла, и ее второй раз окатили брызгами лужи, но на этот раз мотоцикл остановился. — ой, прости, я не хотел во второй раз. Мэйви подняла голову, и перед ней стоял этот недоделанный байкер. Нежно-фиолетовые волосы и бритая голова. Девушка одарила парня безэмоциональным взглядом и пошла дальше. Но тот был настолько заинтересован в этой юной особе и, сев на свой байк, медленно поехал в ее сторону, пытаясь не наехать на лужицу. — эй-эй, стой! Ты чего такая? Разве тебе не хочется накричать на меня из-за того, что я два раза обрызгал тебя грязью? — нет. — нет? В смысле? Рыжая не видела нужды отвечать этому парню, поэтому пошла дальше. И после этой странной встречи они начали видеться моментами, а потом и вовсе подружились. Шли месяца, и потихоньку Мэйви открылась Мицуи о том, что она с приюта и не чувствует эмоций и вообще чувств никаких. И Такаши сделал себе цель: добиться ее. Цветы, внимание, улыбки, катание на мотоцикле — ничего. Ее ничего не брало. Сам того не понимая, Такаши влюбился. Ее отстранённость и глыба льда в ее сердце разогревало желание заполучить и добиться ее, заставить пробудиться те чувства и эмоции, которые она потеряла еще с детства. Время шло, и Мэйви дала шанс Мицуи, когда тот попросил остаться с ней на ночёвку. Был вечер откровений, и они сблизились. Сошлись, но чувств у девушки не было, но Такаши говорил, что это временно и всему свое время. Оно шло, и рыжая реально почувствовала, что фиолетововолосый стал ей дорог, но романтических чувств не было. Были переживания, ссоры редкие, но не любовь. Звук льющейся воды окончательно разбудил Такаши, который спал на диване в гостиной. С затуманенными глазами он доковылял до кухонной двери, застыв при виде Мэйви, тихонько напевающей что-то себе под нос, готовящей еду, и солнечных лучей, играющих в её волосах. Так обыденно. Так трогательно по-домашнему. — доброе утро, — прохрипел он, прислонившись к косяку. Она вздрогнула, чуть не выронив лопаточку. Их взгляды встретились. Тишина тянулась, тяжелая от невысказанных слов. Наконец он оттолкнулся от дверного косяка и встал рядом с ней. Протянул руку, чтобы взять тарелку, нарочно задев её плечо. — пахнет вкусно, — соврал он. В последнее время яйца всё равно отдают пеплом. Наполнив тарелки, он указал на небольшой обеденный столик. — Поешь со мной? Никаких требований. Никаких ожиданий. — это не тебе было приготовлено. Твоё вот.  — она взяла тарелочку, в которой был приготовлен нормальный омлетик с салатом из свежих помидоров, огурцов и лука. Все, как любит Мицуя. Поставив его завтрак перед ним, а свой забрала из его рук. Подгорелая яичница... Девушка никогда не любила готовить, но омлетик она приготовила аккуратно, осторожно, следя за всем процессом, отсчитывая каждую секунду, дабы омлетик не подгорел. У него сжалось сердце, когда он увидел, как она подменила их еду. Она всегда ставила других на первое место, даже когда это означало довольствоваться подгоревшей едой. — подожди, — резко сказал он, хватая ее за запястье прежде, чем она успела отступить. Он осторожно снова поменял их тарелки местами. — у меня всё в порядке. Твоя выглядит идеально. Когда она открыла рот, чтобы возразить, он мягко оборвал её. — пожалуйста. Позволь мне позаботиться о тебе сегодня. Это было предложение мира. Обещание. И, возможно, только возможно, шаг к исцелению. За едой он рискнул взглянуть на неё. — вчера вечером... Мне тоже жаль. За то, что я так плохо отреагировал. За то, что заставил тебя почувствовать, будто твоих усилий было недостаточно. Пауза. Их более чем достаточно. Мэй не прикоснулась к омлету, который готовила для Такаши, специально сделанному с... Люблю? Она старалась, чтобы он не подгорел, а он... Он просто взял подгорелую, невкусную яичницу и начал ею давиться. Было больно, что он ради нее ест то, что даже не съедобно, отдавая ей самое лучшее. Он с трудом проглотил ещё один кусок подгоревшего яйца, выдавив из себя улыбку. Её усилия не должны были пропасть даром. — вкуснее больничной еды, — слабо пошутил он, отодвигая тарелку. Откинувшись назад, он посмотрел на её нетронутую еду. — почему ты не хочешь съесть свою? Она не ответила, и он потянулся через стол, чтобы постучать по её вилке. — ну же. Я знаю, ты ненавидишь выбрасывать еду. Старая привычка. Одна из немногих постоянных черт между ними — её упрямое нежелание оставлять что-либо недоеденным. Наконец, она проткнула ломтик помидора. Победа. — ну вот, — пробормотал он, чувствуя облегчение. — А теперь расскажи мне о своих планах на сегодня. Светская беседа. Безопасная территория. Спасательный круг. — прекрати давиться этой яичницей. Зачем ты так? — спросила девушка, пытаясь сохранить холодный и ровный тон, но ее голос предательски дрогнул. За все это время она ни разу не посмотрела на парня, из-за чего неловко поерзала на стуле. Вилка звякнула о тарелку. Её дрожащий голос ударил сильнее любой пощёчины. — потому что ты вложила в меня силы, — резко ответил он, наконец встретившись с ней взглядом. — И я не могу вынести мысли о том, что ты будешь морить себя голодом из-за того, что я идиот, который не может проглотить гордость. Он оттолкнул испорченные яйца, учащённо дыша. — блять, Мэйви. Всё это — мы — не какое-то чёртово соревнование, где очки начисляются за страдания. Оттолкнувшись от стола, он резко встал. — если хочешь всё исправить, начни с правильного питания. А потом поговорим о том, как действительно помогать друг другу, а не просто меньше страдать. Холодная тишина наполнила комнату. Грудь горела. Возможно, он зашёл слишком далеко. Снова. — Эту яичницу приготовила себе я, омлет тебе. Специально тебе. Смотрела, чтобы он не подгорел, но ты выбрал яичницу, вместо омлета... Давай поменяемся завтраками. — все не унималась девушка, нервно теребя подол своей футболки. Осознание обрушилось на него, словно товарный поезд. Конечно же. Она приготовила омлет специально для него — с любовью, как она выразилась. А он, не задумываясь, отмахнулся. — чёрт, — пробормотал он, проводя рукой по лицу. — Мэйви, я… Но она уже пододвинула к нему омлет, с нарочито пустым выражением лица. Он с трудом сглотнул и взял вилку. — идеально, —  пробормотал Такаши, осторожно откусывая. Вкус взорвался на языке: сливочный сыр, свежая зелень, идеальное количество соли. Отложив прибор, он впервые за это утро взглянул на неё как следует. — спасибо. Правда. — пауза. —  И извини. Что не понял раньше. Мэй слабо, наигранно улыбнулась, но предательская слеза всё-таки скатилась по её нездорово бледной щеке. Увидев эту слезу, Мицуя почувствовал, как что-то внутри него разбилось. Не раздумывая, он обошел стол и присел рядом с её стулом, обхватив её лицо мозолистыми ладонями, которые были перебинтованы из-за вчерашней стычки с другой группировкой. — не плачь, — умолял он, проводя большим пальцем по её щеке. — Пожалуйста, не плачь из-за меня. На последнем слове его голос дрогнул. Боже, как он ненавидел себя за то, что причинил ей боль. И ещё больше ненавидел то, что не мог это исправить. Он нежно прижался лбом к её лбу. — я здесь. Хорошо? Как бы я тебе ни был нужен. Просто… перестань пытаться сломать себя ради меня. Прошло мгновение. Медленно, нерешительно, он коснулся губами её виска – лёгкий, как пёрышко, поцелуй. — я люблю тебя.  — прошептал Такаши, и слова вырвались прежде, чем он успел их уловить. Но Мэйви промолчала. Это молчание не было отказом. Оно было принятием – тихим, хрупким, но настоящим. Его сердце заколотилось, когда он отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ней взглядом. — тебе не обязательно это говорить, — пробормотал он, продолжая обхватывать пальцами её лицо. — Если ты не имеешь в виду это. Если ты не уверена. Кривая улыбка тронула его губы. — хотя должен предупредить: я ужасно умею скрывать свои чувства. Наверное, поэтому я постоянно рыдаю, как идиот, когда мы ссоримся. Такаши пытался разрядить настроение, но при этом быть предельно честным. Больше никаких масок. Вставая, он протянул руку. — пойдём. Давайте закончим завтрак как следует. А потом, может быть, вместе посмотрим на закат вечерком? Неуверенная оливковая ветвь. Шанс восстановиться — медленно, осторожно, честно. — Такаши... Мицуя замер, его рука застыла в воздухе. От того, как тихо, почти благоговейно она произнесла его имя, у него по спине пробежали мурашки. — да? — тихо спросил он, поворачиваясь к ней лицом. Она всё ещё сидела, сжимая пальцы на коленях. Уязвимая. Испуганная. Но все также безэмоциональна. Прямо как в тот первый день их знакомства. Снова опустившись на колени, он оперся локтями о её бёдра, подперев подбородок сложенными руками. — что случилось, Мэйви? Что бы она ни хотела сказать, это имело значение. Каждое её слово теперь имело вес. Снаружи птицы безразлично щебетали. Внутри мир сузился до её дыхания и лёгкого дрожания челюсти. Он ждал. Терпеливый. Присутствующий. Всегда присутствует. — я тоже тебя люблю... — ее слова  было еле слышно, но ему было все равно на ее тихий голос, в его голове было только одно. Она его тоже любит. Такаши Мицуя добился ее. На три удара сердца Вселенная затаила дыхание. А потом… — его смех вырвался хриплым и грубым, плечи затряслись, когда он уткнулся лицом ей в колени. — боже, ты не представляешь, как долго я хотел это услышать, —  выдохнул он, обхватив её ноги руками, словно она могла исчезнуть, если он ослабит хватку. Подняв голову, он вытер глаза ладонью. Глупые слёзы счастья. Но, чёрт возьми, она его любила. — повтори ещё раз, — игриво потребовал он, морща нос. — На этот раз громче. Хочу убедиться, что я правильно расслышал. Внутри цвела яркая и тёплая радость. Не идеальная. Не фиксированная. Но настоящая. Наконец-то, восхитительно настоящая. — я люблю тебя, Такаши Мицуя. — ее слова звучали твердо и без единой дрожи. На этот раз он не сдерживался. Поднявшись, он захватил её губы в жгучем поцелуе — без колебаний, без сомнений. Только чистое, безудержное облегчение и обожание. Одна рука запуталась в её волосах, а другая прижалась к её пояснице, прижимая её к себе. Она на мгновение застыла, а затем растворилась в объятиях, вцепившись пальцами в его рубашку. Когда они наконец оторвались друг от друга, тяжело дыша, он ухмыльнулся, как дурак. — вот это да. Прижавшись лбом к её лбу, он пробормотал: — я тоже тебя люблю, чудачка. Даже когда ты поджигаешь тосты и крадёшь все одеяла. Через мгновение он неохотно отстранился, хотя и продолжал свободно обнимать её за талию. — итак... завтрак? —  спросил он, кивнув на забытые тарелки. Её ответная ухмылка заставила его пульс участиться. — только если ты достанешь из подвала клубничное варенье. — договорились. — тут же согласился он, уже вставая с корточек. Жизнь была нелёгкой. Они оба это знали. Но сидеть здесь вместе — неуклюже, несовершенно, но полностью, совершенно вместе — это было похоже на победу. Как дома.