Осень в стиле кинцуги

Словарь — чопорный арбитр — определяет слово «одинокий» как отрицательное переживание, вызываемое обособленностью, с эмоциональной составляющей, отличающей его от «уединённый», «одиночный» или «сам по себе».

Оливия Лэнг, «Одинокий город. Упражнения в искусстве одиночества»

Сентябрь на Манхэттене дышал сыростью: после дождя, давшего городу небольшую передышку, асфальт блестел, клёны бросались рыжими листьями в вечно спешащих прохожих, и ветер разносил по улицам золотистыми клочками остатки воспоминаний о прошедшем лете. Чонгук шёл быстрым шагом, придерживая небольшую коричневую коробку в руках так, будто она была живым существом. Он выглядел моложе своих двадцати девяти, но не мальчишкой — скорее человеком, который привык к дисциплине. Чёрные волосы, убранные в хвост под капюшоном спортивной куртки, широкие плечи, уверенная твёрдая походка — всё в нём дышало сдержанной силой. Мастерская по нужному адресу оказалась неприметной. Скромная вывеска с иероглифами и латиницей, приглушённый свет за матовым стеклом. Когда он толкнул дверь, раздался тихий и чистый звон серебряных колокольчиков. Звук был негромкий, хрустально-ледяной, хрупкий, как утреннее морозное кружево в последние осенние нью-йоркские дни. Никто не вышел ему навстречу, но Чонгука это ничуть не смутило. Он прошёл по короткому коридору с мраморным полом — разноцветные прожилки, сплетённые в причудливые узоры, почему-то напомнили ему мазки мармелада на поджаристом тосте, и Чонгуку тотчас понравилось это молчаливое место. Тут едва уловимо пела тишина, тонкая, как будто кто-то лёг спать и ещё не уснул, а думал о человеке, которого любит. Что поделать, если Чонгук любил романтику и всякие красивые сравнения? В конце концов, это его личное дело. — Добрый день, — Чонгук вошёл в ярко освещённое рабочее помещение, где пахло смолой, лавандой и совсем немного — скипидаром. Он осторожно поставил коробку на край стола, за которым сидел мастер, склонившись к чаше в своих руках так низко, что виднелась его платиновая макушка. — Я записывался. — Добрый. Чонгук? — оторвавшись от созерцания стоявшей на столе треснувшей чаши и подняв голову, уточнил мужчина с холодноватой вежливостью. «Ему точно тридцать пять?» — пронеслось в голове у Чонгука. Ничего не значащая условность для потрясающе красивого лица: плавная линия скул, выразительные раскосые глаза, крупный нос, чувственные губы. Очки в тонкой золотистой оправе подчёркивали утончённость и аристократичность его облика. — Да. А вы Тэхён? — Чонгук неловко улыбнулся и чуть наклонил голову. — Простите, на сайте не было вашей фотографии, только общие данные. И я думал, что вы… выглядите старше. Тэхён улыбнулся, потому что это был самый простой способ избежать необходимости что-то отвечать, открыл коробку и осторожно раздвинул обёрточную бумагу. На ладонь легли фрагменты вазы: крупные осколки белого фарфора с голубыми узорами, трещины, похожие на молнии. — Это память о бабушке, — Чонгук кашлянул. — Она меня вырастила. Я… случайно задел и разбил. В голосе его скользила вина, но Тэхёна поразило другое: то, как в нескольких словах незнакомец открыл ему кусочек своей жизни, не испытывая при этом явного неудобства, не стесняясь и в то же время не докучая. Неужели кому-то удаётся такое так просто? Тэхён кивнул и уже собирался объяснить особенности своей работы — часто люди, не смотря на информацию на сайте, всё равно просили сделать так, чтобы от трещин не осталось следа, — но Чонгук неожиданно добавил: — Я немного почитал про кинцуги. И это кажется мне правильным. Чтобы трещины остались, но были частью истории. Тэхён приподнял бровь, чуть усмехнувшись. — Не все так думают. Чаще хотят, чтобы вещь выглядела новой. — Мне важны воспоминания. С трещинами — но всё ещё с ней, — твёрдо сказал Чонгук и улыбнулся. А улыбался он действительно хорошо. Как цветок. Именно как цветок… Тэхён одёрнул себя, сохранив ровное выражение лица. Он снова кивнул и отставил коробку к другим заготовкам. — Сделаем, — сказал он коротко. — Но это займёт время. — Время у меня есть, — спокойно ответил Чонгук. И неожиданно спросил: — А можно мне будет посмотреть, как вы работаете? Обещаю сидеть тихо и не отвлекать вас, — он прикусил губу и умоляюще посмотрел на Тэхёна. — Очень прошу. На мгновение их взгляды встретились: тёмные глаза Чонгука, большие, честные, и усталые глаза Тэхёна, в которых пряталась осторожность.

***

Тэхён родился вторым из троих детей в семье дипломатов. В первый же год жизни он утратил младенческое очарование, рос маленьким, слабым и некрасивым. Семья держала его на дистанции, как будто он был постыдной неудачей, на которой лучше не задерживать внимание. Тэхёну не перепадало ни ответственности, возложенной на его старшего брата, ни ласки, которая доставалась его младшей сестре. Нельзя сказать, что с ним плохо обращались. Он ни в чём не испытывал недостатка. Кроме тепла и внимания. У него никогда не было чувства, что он в чём-то опережает других. Так было до тех пор, пока он не поступил в университет искусств. Там он проявил себя высокоодарённым в области реставрации керамики студентом. В кои-то веки он получил признание, по которому всегда тосковал. И оно не было ограничено его профессиональным кругом. Наконец Тэхён перестал чувствовать себя гадким утёнком, как это было всю его сознательную жизнь. Постепенно забыл и о настороженной сдержанности, недоверчивости и робости, с которыми он так привычно сосуществовал. Он почти взлетел… Почти, когда произошло то, что обломало крылья и шмякнуло его об землю со всей дури. Тэхён не хотел ни думать, ни переживать, ни даже вспоминать об этом. Но частная жизнь его на глазах умерла — не потому, что никто не хотел дружить и общаться с ним, а потому, что он сам не разрешал себе никакой частной жизни. Мысль о личном внушала ему страх. Личное означало бы возврат в невнимание и пренебрежение. Каменные каньоны, модернистские шпили и весь этот джаз из первых пяти минут фильма «Манхэттен»… Десять лет и ноль поездок на стадион «Янкиз» спустя, когда Тэхён думал о Нью-Йорке, последнее, что приходило ему на ум — сам город. Он перестал смотреть вверх и даже вокруг себя. Впрочем, иногда у Тэхёна возникало чувство, что где-то здесь парит в воздухе недосягаемая мудрость, а за углом поджидает невыразимая благодать. И тогда он до изнеможения бродил по серо-голубым, стальным, кобальтовым авеню, улицам и переулкам, но те, кто умел жить, соблазнительные секреты держали при себе. Каково это, быть одиноким? Тэхёну казалось, что это похоже на голод: ну, всё равно что голодать, когда все вокруг приготовились пировать. И есть в этом стыд и тревога, которые со временем просачиваются наружу, и одинокий человек становится ещё более отрезанным от остальных. Это ранит — как ранят чувства, но есть и физические последствия. Они незримо спрятаны в замкнутых полостях тела и грызут изнутри. Одиночество надвигается, холодное, как лёд, и прозрачное, как стекло, отгораживает и поглощает. Большой город — место ужасно одинокое, потому что одиночество — совсем не обязательно координата физическая. Скорее, наоборот. В таком случае едва ли удивительно, что оно достигает апофеоза — прочувствованное отсутствие близости и тон этого ощущения, от неудобства до хронической невыносимой боли — в толпе. Так что же всё-таки значит — быть одиноким? Как жить, если не вовлечён ни в чью жизнь? Как установить связи с людьми, особенно если нелегко разговаривать? Лекарство ли от одиночества — секс, и если так, что делать, когда собственное тело или сексуальность видятся ущербными? Ещё во время студенчества Тэхёна увлекла и заворожила философия и эстетика ваби-саби, ключевого понятия японской культуры. Ваби означает простота, саби переводится как получать удовольствие от несовершенного. Со временем ваби и саби слились друг с другом и стали трактоваться как скромная непритязательная красота. Ваби-саби учит мириться с тем, что прошлое осталось позади и было таким, каким было. Теперь настоящее — и оно такое, какое есть. Ваби-саби — это признание даров простой, неспешной и естественной жизни. Согласно этой концепции, истинная красота скрыта в каждом предмете, даже самом простом и несовершенном. Ваби-саби это состояние сердца. Глубокий вдох и медленный выдох. Момент истинного счастья — в идеальный момент в неидеальном мире. И вот теперь Тэхён спрашивал себя, когда же он подменил понятие простоты понятием пассивного удобства? Погряз в своих страхах и изобрёл собственные приспособленческие правила, извратив ваби-саби так, как ему было сподручно: не стоит рыпаться, просто плыви по жизни — тихо, никого не трогай, и никто не сделает тебе больно. Тогда почему больно всё-таки было? Почему вдруг под взглядом чужих тёмных глаз захотелось того, чему Тэхён боялся дать имя даже на задворках собственных мыслей? Сколько можно делать вид, что слово на букву «л» совершенно его не интересует? И не слишком ли долго он жил в своей одинокости, ошибочно считая, что так проще — никакого давления, никаких неудобств? В самом деле, легче представлять — а лучше вообще не представлять! — как всё должно произойти, чем столкнуться с этим в жизни…

***

— Честно сказать, впервые слышу такой вопрос, — Тэхён нервно передёрнул плечами, — и не представляю, как на него ответить. Чонгук снова улыбнулся своей обезоруживающей цветочной — Господи, Тэхён, когда только успел её надёжно окрестить и стать перед ней слабым, притормози! — улыбкой. — Просто проявите снисхождение, пожалуйста. Тэхён нахмурился и неожиданно спросил: — А где вы живёте? — На Кони-Айленд. Двадцать миль для Большого яблока это не расстояние, — быстро ответил Чонгук. — Должно быть, там очень шумно? — Тэхён смешно сморщился. — С мая по сентябрь мы молимся, чтобы сезон поскорее закончился, а уже через неделю после Дня труда начинаем скучать по этой суете, — рассмеялся Чонгук. — Ну, знаете, как пишут в разных журналах: «колесо обозрения, как гигантская мельница, перемалывает в воздухе зыбкую музыку, и она кружит и тает, приправленная криками чаек». Тэхён покачал головой: — Не знаю. При ближайшем рассмотрении весь Нью-Йорк раздражает. Отвратительные запахи, пронзительные звуки и постоянное вымогательство чаевых. Но улыбку Чонгука нельзя было так легко погасить, и он продолжал смотреть на Тэхёна. Не умоляюще, но так… честно и мило, что тот сдался. Сам не понял, как, и думать об этом не хотелось. Не сейчас точно. — Хорошо. Приходите послезавтра к пяти. Займёмся бабушкиной вазой. Тэхён изо всех сил старался сохранить лицо, однако внутри его раздирали противоречия. Безумство какое-то! Ему хотелось, чтобы Чонгук не смог прийти в назначенное время, и в то же время он ужасно боялся, что у того не получится. Глаза Чонгука вспыхнули сдержанной радостью. — Спасибо, я обязательно буду, — он кивнул. Замялся, видимо, не зная, куда девать руки, а потом как-то трогательно, по-детски помахал ладонью: — Не буду больше вас отвлекать. До встречи послезавтра. Он ушёл. Ушёл из мастерской Тэхёна, но не из его мыслей… Вечером, закончив работу и заперев студию, Тэхён отправился домой. Идти было недалеко, минут десять. Тёмно-серое небо цеплялось за крыши домов, собирался дождь. Люди ёжились от холода. Скользкий ветер тёк по воздуху. А Тэхён не переставал думать о Чонгуке. Ему так давно не нравились чьи-то глаза. А эти — эти ему нравятся. В них стремление. Жизнь. Честность. А ещё цветочная улыбка. Но разве это не страшно: хотеть кого-то, кого, собственно, совершенно не знаешь? Но хочешь его во что бы то ни стало. Однако если получишь, то только вместе с его жизнью впридачу. Разве не страшно? Позже, уже в постели, Тэхён старался не думать об этом. Но непрошенные мысли пролезли в кровать. Он перевернулся на другой бок, пытаясь придавить их животом. Но они, подлые, успели выскользнуть. Тэхён представляет Чонгука. Как звучит его голос. Как пахнет его тело. Свет в спальне приглушён. Окна смотрят на блестящую в лунном свете Ист-Ривер. — Ты не против, если я?.. — О-о-о, Тэ, конечно… О, да, да, вот так, быстрее, быстрее, да, да… Чонгук сверху. На Тэхёне. Они занимаются любовью. Тэхён чувствует его движения. И свои — в нём. Ласкает его, целует в губы и пьянеет, как от шампанского…