Осень в стиле кинцуги

Лучший способ узнать, можете ли вы доверять кому-то — это довериться ему

Эрнест Хемингуэй

Колокольчики мелодично тренькнули, приветствуя гостя. Тэхён задержал дыхание, пока считал шаги Чонгука: один, два, три, четыре, пять — и тот появился на пороге мастерской. У Тэхёна было почти два дня, чтобы всесторонне обдумать своё внезапное согласие и возможные последствия. И сейчас одна часть его сознания вопила о том, что нужно всё отменить, отказаться, придумать причину соскочить. Но другая, как оказалось, более сильная и настойчивая, отжигала с помпонами и пипидастрами по причине встречи с мужчиной тэхёновых грёз. Поэтому он просто стоял и смотрел, как Чонгук уверенно входит в помещение, заполняя свободное пространство собой — запах манхэттенского дождя, кудрявящиеся влажные волосы, шумные вздохи, цветочная улыбка, блестящие глаза — в таких глазах запросто можно утонуть и не пожалеть об этом. В каком-нибудь толстом журнале по этому поводу могли бы написать: совершенно определённо Чонгук нёс с собой благополучную окружающую среду. — Добрый вечер. Я пришёл, как и обещал, — Чонгук неловко заправил прядь за ухо и почесал лоб. — Здравствуйте, — кивнул Тэхён. Чонгук с любопытством смотрел на разложенные на столе инструменты и материалы: кисточки, шпатели, баночки с лаком уруси, шёлковую вату, золотую пудру. — Сколько всего! Тэхён протянул ему пару розовых латексных перчаток и кивнул на свободный стул рядом со своим. — Серьёзно?! — восторженно воскликнул Чонгук и тут же виновато прикрыл рот ладонью. — Простите, я даже не смел надеяться… Тэхён нахмурился и помахал рукой, прерывая его: — Уж не знаю, почему я вдруг нарушаю собственные правила, но хочется надеяться, что это не выйдет мне боком, — он внимательно посмотрел на Чонгука. — Можно задавать вопросы, но без фанатизма. Можно обращаться на ты, но без панибратства. Чонгук чинно кивнул и тихо опустился на стул. — Прежде всего, перчатки нужны, чтобы лак уруси не раздражал кожу. Он теряет токсичность только после затвердевания, — Тэхён вдруг почувствовал себя школьным учителем. Голос его звучал слишком официально, будто он пытался отгородиться от всего, что произошло в его голове после их первой встречи. — Для начала нужно обработать края. Он взял один из осколков вазы и кивком головы указал на две небольшие плошки. — А ты подготовишь муги-уруси. Просто смешай лак с мукой. — Просто, — эхом отозвался Чонгук, выпучив глаза. — Можешь не совсем просто, — хмыкнул Тэхён, протянув ему шпатель. — Попытайся осознать, что в твоих силах дать вещи второй шанс вместо того, чтобы выбросить. Работать с Чонгуком оказалось… приятно. Тэхён показывал, как управляться с инструментами, объяснял философию кинцуги, рассказывал, как каждое несовершенство становится частью истории. Чонгук слушал внимательно, иногда задавая вопросы. — Почему ты выбрал реставрацию в технике кинцуги? — спросил Чонгук, осторожно нанося тонкий слой лака на край осколка. — Очень необычно для нашей части света. Тэхён замялся. Он не привык говорить о себе. Да что там, он вообще не привык говорить! Сегодня с Чонгуком он и так сказал слов больше, чем за предыдущие три месяца. — Это… скучная история. — Но мне правда интересно, — Чонгук, высунув от усердия язык, осторожно соединял осколки. — Я любознательный, знаешь ли. Тэхён фыркнул. — Ты настырный. — Тебя это раздражает? — Чонгук стрельнул глазищами из-под полуопущенных ресниц. — Нет, — вырвалось быстрее, чем ответ был обдуман. Тэхён начал рассказывать, избегая деталей. О том, как нашёл себя в искусстве, о красоте несовершенства, о том, как философия ваби-саби стала для него личной мантрой. Но чем больше он говорил, тем меньше это было похоже на формальную лекцию и всё сильнее — на личное откровение. — Почему мне кажется, что твоя семья не в восторге от твоего выбора? — спросил Чонгук, когда они осторожно снимали излишки лака с вазы. Тэхён постарался ничем не выдать, как бухнуло в груди. — Тебе не кажется. Для них я всегда был досадным недоразумением, — как можно равнодушнее ответил он, продолжая осторожно орудовать шпателем вдоль швов склейки. — Мы давно не общаемся. Чонгук вздохнул. — Прости. — Не стоит, — Тэхён тыльной стороной ладони поправил очки на переносице и, не глядя на Чонгука, продолжил: — Когда мне было двадцать, я познакомился с одним… человеком. Возраст абсолютной уверенности в своей правоте и идиотских поступков, — он невесело усмехнулся. — Я оказался в этом городе, потому что мне казалось, что я влюбился. Безоглядно и слишком поспешно. Пока длилось очарование периода бабочек в животе и розовых блёсток, мы состряпали полоумный план, согласно которому я покину Сеул и навсегда воссоединюсь с ним в Нью-Йорке. Когда он совершенно внезапно передумал и расстался со мной, сообщив об этом эсэмэс, я уже стоял в аэропорту Кеннеди. Меня ошарашило стремительным концом всего, чего, казалось, мне не хватало. — Как ты справился? — прошептал Чонгук. — У меня был приличный английский и некоторые сбережения, — Тэхён пожал плечами. — Я умудрился поступить в университет. И тут началась настоящая жизнь, — он горько скривился. — А потом… кое-что произошло. Как он может объяснить Чонгуку, что очень не хотел быть там, где сейчас находился? И это не про местоположение в пространстве. По правде сказать, беда состояла вот в чём: то, где он был, не находилось нигде. Жизнь казалась ему пустой и ненастоящей. Он ощущал себя так, словно ему угрожало исчезновение. Если бы он мог облечь в слова то, что чувствует, получился бы крик брошенного ребёнка: «Я не хочу быть один! Хочу быть кому-то нужным! Мне страшно и мне нужно, чтобы меня любили и обнимали!». Именно ощущение нужды пугало его сильнее всего, словно он заглянул в неумолимую пропасть. — Вряд ли тебе знакомо это. Где бы ты не находился, тебе хочется уйти, — Тэхён по-прежнему избегал смотреть на Чонгука. Словно не доверял себе, боялся: разрушить момент откровения, первого за столько лет, или увидеть жалость вперемешку с брезгливостью в чужих глазах, в которых сам так охотно почти утонул. — Кажется, всё тебе опостылело, и вдруг замечаешь, что дело в другом. Не ты хочешь уйти, а место тебя вытесняет. Выталкивает в шею: ты тут не нужен. Но никто не говорит, где ты нужен, и ты бежишь, бежишь… — Тэхён… — тихонько позвал Чонгук. Тот упрямо мотнул головой и процедил сквозь зубы: — Временами мне кажется, что я могу погибнуть от одиночества. И в моём случае это вовсе не метафора. Иногда всё моё тело болит в тоске по человеческому прикосновению. Массаж головы в парикмахерской, прививка от гриппа — ко мне прикасаются люди, которым я за это плачу, предварительно надев одноразовые перчатки. Я просто констатирую факты. И ничего не могу с этим поделать. Если тебя спрашивают, как ты, следует отвечать — в порядке. Не следует говорить, что вечером ты плакал, пока не уснул, потому что в течение двух дней ни с кем не разговаривал. Вот ты и говоришь — в порядке. Чонгук молча стянул перчатку с левой руки и мягко сжал запястье Тэхёна. Отражённый свет лампы блеснул на застывшем над последней неровностью шпателе, и Тэхёну показалось, что из его грудной клетки разом выпустили весь воздух. — Ты когда-нибудь задумывался, чем пахнет сожаление? Мне не приходило это в голову до того, как я вошёл в твою мастерскую. Нотка лаванды, изрядное количество пыли, старая бумага. И под всем этим что-то ещё. Я не сразу разобрал, но теперь как будто понял. Это прошлое. Мысли и мечты, надежды и обиды, уваренные вместе и неспособные рассеяться. Тэхён медленно повернул голову и уставился на Чонгука. — Иногда я ненавижу звук захлопывающейся двери, — растягивая слова, сообщил ему таким тоном, словно открыл величайший секрет вселенной. — Как удар по и так воспалённому нерву. — Это болит твоё одиночество. Ему тоже с тобой плохо, — мягко сказал Чонгук. — Ты вцепился в него и боишься отпустить. Вы друг друга душите. Не сомневаюсь, что у тебя были веские причины отгородиться от мира, но, может, пора его отпустить? — Мир? — слово вырвалось из горла Тэхёна хриплым карканьем. — Одиночество, — Чонгук чуть сильнее сжал его запястье. Неожиданно Тэхён словно ощетинился и с сарказмом выплюнул: — А ты, значит, поможешь? Тот спокойно кивнул. — Попробую. Но для начала ты должен протянуть мне руку. — Ну почему ты такой? — прошипел Тэхён почти со злостью. — Какой? — растерялся Чонгук. — Такой… хороший. Тэхён выдохнул, разом будто стал меньше и поник плечами. Сдался? Ну а кому он нужен со своими страхами, нервами и нытьём? Устало посмотрел на Чонгука и с вымученной улыбкой произнёс: — Прости. Предлагаю сделать следующее. Сейчас мы поместим вазу в тот прекрасный сушильный ящик, сделаем вид, что этого разговора не было, а через две недели ты просто заберёшь свою вещь. Лицо у него стало алым — стыд, поначалу незаметный, как бутон, теперь был в полном цветении. — Но он был, — Чонгук покачал головой. — У меня встречное предложение. После того, как мы закончим с вазой — на сегодня, — я приглашу тебя встретиться и ты согласишься. Тэхён высвободил запястье из пальцев Чонгука, осторожно поместил вазу в ящик и снял перчатки. Чонгук не сводил с него внимательного взгляда. Между ними по-прежнему были полметра пространства, часть столешницы с инструментами и долбаная нерешительность Тэхёна. Они заглянули друг другу в глаза. Упёревшись локтями в стол, смотрели друг на друга, и Тэхён чувствовал, как его внутреннее сопротивление сдавалось. Он уже сказал такие вещи, которые говорить не собирался. Оставалось снять ногу с педали тормоза, к которой, казалось, она приросла намертво, и ему неожиданно понравились эти ощущения. — Сам не знаю, что на меня сегодня нашло, — Тэхён прикусил губу. Чонгук цветочно улыбнулся в ответ. — Я. На тебя нашёл я. — Смотрю на тебя и понимаю, что я, кажется, забыл прожить последние десять лет. Не прочувствовал их в полной мере. И сейчас я… в тупике. Не знаю, что делать, — прошептал Тэхён. — Не поддаваться страху. Всё, что решаешь без страха, решаешь правильно, — Чонгук больше не трогал его руку, но теперь он касался чего-то в глубине души. — Давай избавляться от философии «не будем строить дом, а то налетит ураган и разрушит его». Тэхён скривил рот. — Есть и другие возможности. Например, дом всё-таки строишь, но, прежде чем его кто-то разрушит, ты разрушаешь его сам. — Ты так делал? — Ну, я не доводил даже до стадии рытья котлована, — Тэхён прищурился. — Расскажешь хоть что-нибудь о себе? Чонгук сделал вид, что задумался. — Я начинаю день с пробежки в пять тридцать. Готовлю себе еду. А потом её ем. Запускаю стиральную машинку. Глажу, но редко. Что ещё? — он надул щёки. — Ах да, ещё слишком много читаю, не умею заполнять налоговую декларацию и с сексом у меня не то чтобы очень. Короче, вот. — Никогда не верил, что кто-то способен ставить перед собой на колени одним взглядом, — задумчиво произнёс Тэхён. — А вот смотрю в твои глаза... — Я никого не ставлю на колени, мне это не нужно, — смутившись, пробормотал Чонгук. Тэхён кивнул: — Вот именно. Поэтому хочется склониться перед тобой самому. — Прекрати меня смущать, — щёки Чонгука тронул лёгкий румянец. — Между прочим, я всё ещё жду ответа на моё предложение встретиться. — Встретиться? — невольно повторил Тэхён. — Ну да. В не совсем обычной локации, — в глазах Чонгука мелькнул озорной огонёк. — Я вообще-то тренер. Гребля на каноэ-одиночках, не самый популярный вид спорта. Мои ребята… мы закрываем сезон на естественных водоёмах в эту субботу. Что-то вроде соревнований, но больше для веселья. Может, ты хочешь пойти со мной? Посмотришь, как я работаю. А после мы можем прогуляться по парку. Выпить кофе, покормить уток в Центральном парке. Сходить в кино. Что скажешь? Тэхён не мог поверить своим ушам. Чонгук всё-таки не только не собирался исчезать — он приглашал его в свой мир. Шумный и полный жизни мир. Тэхён почувствовал, как сердце сделало сумасшедший кувырок. Первым порывом было сказать привычное «нет». «Нет» — обыденное убежище, безопасная зона. Но ведь он действительно умирал в одиночестве… Казалось, воздух пролетал мимо рта и совершенно не хотел попадать внутрь. Но, хоть и с трудом, Тэхён собрал мужество в кулак и выдохнул: — Я… согласен. Чонгук, протягивая визитку, улыбнулся широко и ярко. — Отлично! Тут мой телефон. Я напишу тебе завтра, во сколько заеду за тобой. И даже не думай соскочить. До встречи! Он ушёл, оставив Тэхёна в мастерской наедине с его мыслями. Сколько всего может произойти за один вечер, оказывается… Трещины вазы были скреплены лаком, которому потребуется несколько дней, чтобы застыть. Потом нужно будет отшлифовать поверхность, залачить швы и нанести на них золотой порошок. Останется финишная обработка — и предмет обретёт новую жизнь. Перевоплотится, но сохранит свою историю, запечатлённую в шрамах. Если бы всё было так же просто с разбитым сердцем!.. Своими душевными муками Тэхёну хотелось бы поделиться с друзьями. Если бы они у него были. Но что бы они сделали? Хором бы велели ему заткнуться: хватит, мол, разводить философию. А ещё добавили бы, что на чемпионате по нытью Тэхёну бы достались все медали. А круче всех могла бы высказаться его мать: «Поплачь мне тут, засранец!» Но ведь он сегодня показал своё сердце — уродливо разбитое, никому не нужное — одному-единственному человеку. И человек этот не отвернулся, не оттолкнул. Тэхён положил руки на стол и закрыл глаза. В голове звучал голос Чонгука: «Ты должен протянуть мне руку». И Тэхён понял. С Чонгуком ваби-саби, которую он так ловко извратил в пассивную защиту, вдруг обретала свой истинный смысл. А Чонгук, открытый и честный, был словно тот самый золотой порошок, который придаёт трещинам сияние. Внутри Тэхёна что-то изменилось. Он больше не хотел быть один. Больше не хотел обманывать себя, что жизнь в одиночестве удобна и комфортна. И он был готов рискнуть. Потому что теперь у него была надежда, что собственные трещины на сердце, заполненные его прошлым, встретили человека, который захочет наполнить их светом. Человека, который, возможно, станет для него золотом.