Седьмая струна

      — Земля.                   Огонь.                         Вода.                               Дерево.                                     Металл.       Мэн Яо завороженно проследил, как длинные белые пальцы Лань Сичэня одну за другой мягко перебрали струны гуциня, пригоршней переливающихся жемчужин подбросив в воздух пять тихих звуков.        — Когда-то у гуциня было всего пять струн. Древние считали, что подобно тому, как пять природных стихий порождают десять тысяч вещей, пяти струн достаточно, чтобы передать все тончайшие движения человеческого сердца. Да-гэ, — Сичэнь перевёл взгляд на Не Минцзюэ, —  ты знаешь, как на гуцине появилась шестая струна?       Мэн Яо прекрасно понимал, что Лань Сичэнь едва ли рассчитывает получить ответ на свой вопрос. Похоже, что он — со всей свойственной ему деликатностью — просто хотел разрядить напряжение, висевшее в воздухе с того самого момента, как Не Минцзюэ — со всей свойственной ему прямотой, обернувшейся бестактностью — заявил, что музыкальные техники клана Гусу Лань нежелательно передавать «посторонним людям».         Вынужденный нарушить мрачное молчание, в которое он погрузился, когда Сичэнь не пожелал внять предостережению, Чифэн-цзюнь ответил:       — Цзэу-цзюнь, ты же знаешь, я не питаю страсти к музыкальному искусству и не знаком с этой стезёй заклинательства. Не проще ли будет вам с Мэн Яо сразу перейти к делу?       — Не в обиду Чифэн-цзюню, но его слова напомнили мне речи наших юных адептов, — улыбнулся Лань Сичэнь. — Многие из них, едва начав обучение, горят желанием побыстрее «перейти к делу» — освоить «Песнь подавления» или «Песнь истребления». Но понимание принципов, на которых построен инструмент, равно как и знание основ, помогает лучше увидеть закономерности между мелодией и её воздействием. Адепт, механически подражающий чужой игре, может лишь применять отдельные заклинательские песни, тогда как адепт, усвоивший базовые принципы, может с легкостью импровизировать, а достигнув самых высоких уровней мастерства — даже творить свою собственную магию. Разве не то же можно сказать про искусство владения саблей, да и про любые другие заклинательские техники?       Молчание Не Минцзюэ Лань Сичэнь решил трактовать как знак согласия, хотя с точки зрения Мэн Яо, это больше походило на немую обреченность человека, осознавшего, что он попал в плен, и внутренне приготовившегося стоически претерпевать многочасовую пытку.        — Когда-то в одном давно забытом царстве жил юноша по имени Бо Икао. Бо Икао был сыном князя Запада, и его искусство игры на гуцине не знало равных. Те, кому довелось услышать его игру, говорили, что его музыка пронзает сердце, подобно песне феникса, что рассыпает свои трели, паря над Небесными Чертогами.        Рассказ Сичэня потёк плавно и размеренно, и Мэн Яо внезапно ощутил, как в нём зарождается странное чувство — что-то смутно знакомое, но чему он никак не мог подобрать названия. Поразмыслив немного, Мэн Яо понял, что это было теплое чувство покоя и защищенности, которое он испытывал в далеком детстве, слушая сказки матери, и которое уже давно успел позабыть.        — В те времена страной правил царь, прослывший жестоким тираном. Днями напролёт он предавался пьянству и разврату. Решив построить башню до неба, чтобы пировать с самими богами, он изводил подданных непосильным трудом и повинностями, жестко наказывал всех, кто пытался его вразумить, и чуть было не казнил своих собственных сыновей.       Мэн Яо мысленно усмехнулся. Может, Башне Золотого Карпа и было далековато до неба, но отчего-то в воображении Мэн Яо царь, чей образ поначалу был лишь смутным расплывчатым пятном, с каждым новым словом Лань Сичэня все отчетливее приобретал внешнее сходство с Цзинь Гуаншанем.        — Чем больше роптал народ, тем больше росла подозрительность царя. Он даже взял в заложники отца Бо Икао, князя Запада, опасаясь его измены. Тогда Бо Икао отправился в столицу, чтобы просить за отца. Царь сказал, что если княжич сыграет песнь, прославляющую его деяния, он выполнит его просьбу. Как только пальцы Бо Икао коснулись струн, весь его гнев и боль за свой народ выплеснулись в музыку. Царь был взбешен. Он приказал предать Бо Икао казни тысячи порезов. Так величайший дар обернулся для него проклятием.       — Почему Бо Икао не скрыл свои истинные помыслы, изменив мелодию? — спросил Мэн Яо.       Лань Сичэнь перебрал струны гуциня:       — Музыка Бо Икао не знала равных, потому что в ней не было фальши. Она рождалась из глубин сердца, а не в движениях пальцев по струнам. Он просто не умел играть по-другому.       Лань Сичэнь немного помолчал, после чего продолжил:       — После смерти Бо Икао его отец, князь Запада, хотел сочинить плачь по любимому сыну. Но понял, что пять струн не способны передать всю глубину его горя. Тогда он добавил на гуцинь шестую струну. В её звучании воплотилась сама печаль.       Завороженный бархатным голосом Лань Сичэня, Мэн Яо остро ощутил, что присутствие Не Минцзюэ, подобно демонической ци, давит и разрушает красоту момента. Ему захотелось оказаться с Сичэнем наедине, слушать его размеренные объяснения, следить за плавными движениями его нефритовых пальцев... Возможно, он даже смог бы набраться смелости и попросить Сичэня сесть рядом на его циновку, чтобы наблюдать за его игрой, а сам втайне наслаждался бы близостью его тела и тонким ароматом горных цветов — в рукавах своего ханьфу Лань Сичэнь всегда приносил с собой пьянящий воздух Гусу. А возможно, он даже рискнул бы попросить Сичэня взять его руки в свои, чтобы проконтролировать точность движений, и сам втайне наслаждался бы нежностью его прикосновений и его легким дыханием у самого своего лица. А может даже…       — А-Яо?       Очнувшись от своих мыслей, Мэн Яо поспешно вскинул голову, и его глаза встретились с глазами Сичэня. Первый Нефрит смотрел на него сосредоточенным внимательным взглядом, от которого Мэн Яо неожиданно для себя ощутил острый прилив смущения. В том, что от глаз Сичэня не укрылись его приоткрывшиеся губы и участившееся дыхание, Мэн Яо даже не сомневался. Но под пристальным взглядом черных глаз у него появилось неловкое чувство, будто все это время Сичэнь не просто смотрел на него, но и читал его мысли, как если бы они отразились прямо у него на лбу. Поспешно изобразив на лице извиняющуюся улыбку пристыженного за невнимательность ученика, Мэн Яо постарался придать своему голосу непринужденное выражение:        — Эр-гэ, что же седьмая струна?..       Лань Сичэнь продолжал молчать, пристально глядя на Мэн Яо, как будто не услышал вопроса. В следующее мгновение сердце Мэн Яо подпрыгнуло — он услышал, как Сичэнь мягко, но решительно произносит:       —Брата Минцзюэ утомили мои рассказы. Не будем его больше мучить. Мы можем продолжить наш урок наедине.

***

      — За пределами Гусу твоя игра может считаться весьма достойной. Мать научила тебя?       — Нет. Я наблюдал за исполнением других и учился самостоятельно. Мать никогда не стала бы давать мне подобные уроки.       В том месте, где Мэн Яо провел свое детство, игра на гуцине была далеко не единственным, чему можно было научиться самостоятельно, наблюдая за исполнением других. И сегодня, готовясь нанести визит в Облачные Глубины, Мэн Яо рассчитывал применить эти познания в полном объёме — как и пузырёк с весенним снадобьем, припрятанный в рукаве. Снадобье он планировал тайно добавить Сичэню в чай, если представится удачная возможность — успех его сегодняшнего плана напрямую зависел от того, насколько крепко заснет Лань Сичэнь, а это означало, что сегодня Лань Сичэня нужно было вымотать до самого предела.        Впрочем, оказавшись в покоях Первого Нефрита, Мэн Яо получил непредвиденный удар: то, что он считал самой легкой, и даже желанной частью плана, на деле оказалось невыполнимой задачей. Сегодня что-то неуловимо изменилось — не в Лань Сичэне, не в атмосфере ханьши, а в самом Мэн Яо. Была ли причина в том, что его прошлые ночи с Сичэнем были выражением чистой и искренней любви, в то время как сегодняшняя ночь должна была стать лишь инструментом для воплощения его тайных замыслов? Разум Мэн Яо говорил ему, что второе никак не отменяет первого, но тело Мэн Яо как будто бы имело свое собственное мнение по этому вопросу: оно объявило хозяину жесткий и решительный протест. Как ни пытался Мэн Яо ощутить привычное возбуждение, которое неизменно охватывало его даже от самого невинного взгляда Первого Нефрита, но ниже пояса все молчало, как у ходячего мертвеца, а к горлу подкатывало мерзкое ощущение тошноты.       Рассматривая новые картины Сичэня, слушая его игру на гуцине и играя сам, обсуждая каллиграфию и последние новости, ловя на себе многозначительные взгляды и бросая такие же тягучие и долгие в ответ, внутри Мэн Яо чувствовал лишь нарастающее раздражение: все это начинало походить на сюжет из пошлых морализаторских книжек, где Небеса неизменно наказывают развратника половым бессилием. Последнее, что оставалось Мэн Яо — это дождаться, когда Сичэнь отвернется, и одним залпом опустошить пузырёк припасенного в рукаве весеннего снадобья. Через несколько минут ему наконец удалось ощутить, что дело сдвинулось с мертвой точки.       Когда час Крысы сменился часом Быка, а навязанный снадобьем лихорадочный дурман наконец угас, он лежал, не двигаясь, вслушиваясь в пульсирующую тишину покоев, и кожей чувствовал, как тяжелый, влажный жар их недавней близости медленно покидает смятые простыни, постепенно уступая место ночной прохладе.       Пришло время решаться. Сейчас или никогда. Медлить дальше было нельзя.       Он осторожно перенес вес тела и сел на краю постели. Босые ноги окатило холодом, будто Мэн Яо ступил в ледяные источники Гусу. По телу пробежала непроизвольная дрожь, и он тут же испуганно оглянулся через плечо, проверяя, не нарушил ли чужой сон.       Но Лань Сичэнь безмятежно спал, разметав волосы по подушке. В этой его растрепанности — в каждой спутавшейся пряди, в самой позе, лишенной привычной безупречности, — проступала его настоящая красота, тайная, интимная, принадлежащая только им двоим в этой комнате. Задержав взгляд еще на один вдох, Мэн Яо с трудом заставил себя отвернуться       В вязкой темноте он действовал почти на инстинктах, стараясь не издать ни звука. Каждый шорох ткани или случайный скрип половицы бил по натянутым нервам. Чтобы не терять времени, он сгреб вещи в охапку и, ступая мягко, как кошка, выскользнул за двери ханьши.       Только оказавшись снаружи, он понял, насколько здесь холодно — поздняя осень в Гусу впивалась ледяными когтями. Прижавшись спиной к стене, Мэн Яо лихорадочно принялся одеваться, но намерение действовать бесшумно тут же дало сбой — он едва не рухнул, запутавшись в штанинах. Замерев в нелепой позе, он попытался разобраться, что не так. Пояс упрямо сползал вниз, а слишком длинная ткань безнадежно волочилась по полу — в темноте он умудрился утащить штаны Лань Сичэня.       Зря он не сверился с гороскопом, прежде чем вставать с постели. Расположение звезд сегодня явно не благоволило грешникам.       Мысленно выругавшись, Мэн Яо резко поддернул штанины вверх, намертво затянул пояс и безжалостно заправил излишки шелка в голенища сапог. На ходу накидывая верхнее ханьфу и плотнее запахиваясь от пронизывающего холода, он быстрым шагом направился к библиотеке.       Он двигался вдоль стен, стараясь слиться с чернильными пятнами теней и прячась от пронзительно-холодного лунного света, заливающего безлюдные дорожки. Впрочем, вся эта скрытность была лишь лишней предосторожностью — Облачные Глубины спали. Укутанный влажным ночным туманом безупречно правильный мир, охраняемый тремя тысячами высеченных в камне правил, дышал ровно и безмятежно.       Библиотека встретила его тишиной и запахом бумаги, но Мэн Яо не собирался терять время на главные залы. В эту безмятежную сокровищницу клана Лань он принес свой мрачный, звериный опыт, рожденный в кошмарах Безночного Города — месте вечного ужаса, крови и криков, где за один неверный шаг можно было заживо лишиться кожи на пыточном столе тирана. Пальцы Мэн Яо еще помнили, как простукивать стены в поисках пустот, как по глухому стуку распознавать фальшивые половицы и улавливать едва заметный сквозняк из подземных тайников. Вековые тайны Гусу, взращенные в тепличной праведности, поддались его опытным рукам с той же наивной, трогательной беззащитностью, с какой всего час назад в постели ему отдавался сам Первый Нефрит. И когда под его ладонью наконец глухо подалась деревянная панель, обнажая зев потайной лестницы, внутри он не ощутил ни трепета, ни триумфа.       Спустившись во мрак, он оказался в окружении бесконечных полок, покрытых густым слоем пыли. Знания, до которых никому не было дела. Запретные секреты, терпеливо ожидавшие того, кто осмелится ими воспользоваться. Мэн Яо занес руку над книжным корешком и замер. Серая пудра вековой пыли была бдительным стражем: малейшее прикосновение оставит на полке безупречное клеймо чужака. Впрочем, малодушное бегство не входило в его планы. Сняв книгу, он хладнокровно принял этот неизбежный риск — оставалось лишь сделать ставку на то, что безупречные праведники Гусу не нарушат покой запретной секции ни в ближайшие недели, ни в следующие пару тысячелетий. Сгрузив с полок не меньше нескольких десятков трудов — от ветхих заклинательных трактатов, сложенных гармошкой в сутровом переплете, до тонких бумажных тетрадей, аккуратно прошитых шелковой нитью, — Мэн Яо опустился на жесткую циновку. Привычным движением направив в кончики пальцев крошечную искру духовной энергии, он легко поджег фитиль, и в тишине библиотеки вспыхнул огонек свечи, выхватив из полумрака его сосредоточенное лицо. Он просматривал свиток за свитком, впиваясь воспаленными глазами в иероглифы, пока время утекало сквозь пальцы, как мелкий песок, и с каждой оплывающей каплей воска рос липкий, сдавливающий горло страх. Каждая лишняя минута, украденная у ночи, неумолимо приближала его к краю пропасти: что, если Сичэнь прямо сейчас откроет глаза и обнаружит пустую холодную постель? Правдоподобно объяснить Первому Нефриту, какой именно злобный гуй погнал его в глухую ночь бродить по Облачным Глубинам в его, Сичэня, исподнем, станет задачей, неподвластной даже изворотливому уму Ляньфан-цзуня.        Мэн Яо привстал, опершись руками о стол, и уставшим взглядом окинул книжный ворох. Когда его взгляд зацепился за темно-синюю обложку с надписью «Собрание Смятения», сердце пропустило удар. Он потянулся к прошитой тетради, почти не дыша. Музыкальные фразы, записанные на этих страницах, при попытке проиграть их в уме рождали странную, болезненно-ломаную, тревожащую саму душу какофонию. Мэн Яо вчитывался в этот музыкальный яд, пока, пролистав с десяток страниц, не наткнулся на нужный фрагмент. Его губы дрогнули в подобии улыбки. Гениальной памяти хватило меньше минуты: значки тональностей и аппликатур впечатались в сознание намертво, словно выжженные каленым железом.       Сердце Мэн Яо колотилось в горле всю обратную дорогу, но стоило ему бесшумно скользнуть за порог ханьши, как напряжение сменилось коротким, судорожным вздохом облегчения. Лань Сичэнь спал: его распущенные волосы разметались по подушке, и в угольно-черные пряди вплетались серебристые отблески лунного света. Сичэнь казался сейчас единственным живым очагом во всей вселенной, и каждая клетка его тела, всё еще хранящая пронзительный холод ноябрьской ночи, мечтала лишь об одном: нырнуть под одеяла, прижаться спиной к широкой, дышащей жаром груди, позволить этому теплу впитаться в остывшую кожу.       Но Мэн Яо знал: стоит ему, окоченевшему, коснуться Сичэня, как тот неизбежно вздрогнет, вырванный из безмятежности сна. Сжав ладони в кулаки и согревая их собственным дыханием, он застыл на самом краешке кровати. Пока его тело медленно возвращалось к жизни, разум, с пугающей ясностью, продолжал свою тайную работу: он снова и снова воспроизводил в памяти каждую ноту.       Все песни из «Собрания Смятения» были довольно сложны и тяжелы в освоении, но за прошедшие месяцы Мэн Яо времени не терял. Он узнал, как резким ударом по струне  извлекаются чистые, сильные звуки саньинь. Он узнал, как правильно прижимать струну, чтобы получить плотный, густой звук аньинь. Он узнал, как, слегка касаясь определённых участков струны, создавать лёгкий, плавный обертон фаньинь.       Узнал Мэн Яо и историю седьмой струны. На гуцинь ее добавил Цзи Фа, младший брат Бо Икао, чтобы поднимать боевой дух своих войнов, когда выступил на войну, желая отомстить жестокому тирану за страдания своего отца и брата. В её звучании воплотилась сама ярость. Еще там, в полумраке библиотеки, Мэн Яо хватило одного взгляда, чтобы понять: в той новой мелодии, которую ему предстояло освоить — на этот раз в полном одиночестве — самую важную роль предстояло сыграть именно ей…