Вавилон.

Здесь легко теряют деньги в обмен на зависимости. Здесь нет места человечности, а у любой услуги есть своя цена. Здесь люди со дна взлетают на вершины, а с небес падают в самую пропасть. И имя этому месту – Вавилон. Попасть на первый этаж может каждый, цена вопроса – пара долларов. Студенты, нищие, безработные — все могут насладиться оглушающей музыкой и разбавленным алкоголем. Наркотики здесь не дороже банки пива, а тело проститутки стоит пачки сигарет. Здесь пахнет потом и феромонами, а фейсконтроль не пускает лишь самых отбитых. Второй этаж – стоит сотню долларов. Здесь мягкие, но протоптанные ковры, музыка не режет уши, а местное пиво уже не разбавляют водой. Порошок на деревянных поверхностях столов хотя бы отдалённо напоминает кокаин, а местные жрицы любви берут наличкой, а не табаком. Третий – тысячи. Здесь играет лёгкий джаз, люди говорят шепотом, заключая сделки меж глотков односолодового виски. Наркотики здесь – эталон чистоты и качества, а спутники на ночь – мастера своего дела, способные подарить «искусную» любовь за толстую пачку денег. Как попасть на четвертый этаж – никто не знает. Ходят слухи, что входной билет стоит миллионы. Там можно купить жизнь человека и нанять мафию для собственной защиты. Но точной информации нет. Чонин медленно глотает терпкий виски и лениво наблюдает за рыжей макушкой, склонившейся над его пахом. От омеги несет табаком и ванилью — удушающим парфюмом, которым пахнет почти каждая местная проститутка. Она нежно проводит пальцами по его напряженным бедрам и тянется к ширинке, подцепляя аккуратными пальчиками язычок молнии. Чонин чувствует, как древесные нотки виски превращаются в горечь желчи где-то глубоко в горле. Его тошнит. Он устал от этого приторного запаха, в котором нет и намёка на феромоны возбуждения. В душной кабинке витает лишь шлейф алкоголя и этого отвратительного парфюма, вытесняющий все остальное. Чонину срочно нужно вырваться из этих цепей. Он толчком в плечо отстраняет омегу и поднимается на ноги. В несколько шагов достигает двери и оказывается в просторном помещении, залитом приглушённым светом. Игнорируя прожигающий спину взгляд, он быстрым шагом проходит мимо барной стойки и устремляется к главному лифту, нервно тыча в кнопку вызова. Еще несколько секунд — и его вырвет прямо на этот алый ковер, контрастирующий с белизной мраморных стен. Лифт оповещает о прибытии тонким звоном. Металлические двери раздвигаются, и молодой альфа врывается внутрь, тут же нажимая на единственную кнопку и прикладывая золотую ключ-карту. Ещё один омерзительный звон, секунды гудения — и в лицо врывается спасительная свежесть ночного воздуха. Лифт выпускает его прямо на парковку, заставленную дорогими тачками. Чонин делает несколько шагов вперёд и запрокидывает голову, глубоко вдыхая. Прохлада приводит мысли в порядок. Бесцельно бродя по парковке, Чонин скользил взглядом по веренице дорогих машин. От обилия «Бугатти», «Феррари» и «Лексусов» в глазах начинало рябить, но внезапно его внимание приковала фигура у забора — худая, почти прижавшаяся к серебристой сетке ограждения. Чонин замер, с интересом разглядывая молодого парня. Тот едва ли был старше его самого. Короткие чёрные волосы торчали в беспорядке, а тело плавно, почти гипнотически, раскачивалось в такт музыке, что звучала только в его голове. Тонкие пальцы, сжимающие сигарету, раз за разом подносили искусанный фильтр ко рту, но парень забывался, снова и снова описывая в воздухе плавные, ленивые дуги. Очередной наркоман. За тем забором простиралась главная дорога и вход на первый этаж — место, где копилась вся грязь обычного мира: наркоманы, проститутки, трудные подростки, сэкономившие на обедах ради разового входного билета. Там можно было найти только проблемы. Но этот парень… что-то в нем цепляло. Чонин сделал несколько шагов в его сторону и замер между припаркованных машин. Он приоткрыл рот, втягивая воздух ноздрями, и уловил в нём яркий, почти дикий аромат феромонов — чистых, не приглушённых одеколоном или мылом. Он не мог надышаться, жадно вдыхая холодный воздух, почти закрывая глаза от наслаждения. — Эй, фетишист! — звонкий, насмешливый голос выдернул его из оцепенения, заставив зрение сфокусироваться вновь на том, кто стоял у забора. — Пара баксов, и можешь обнюхать меня со всех сторон. Чонин хмурился. Конечно, от отбросов с той стороны забора он другого и не ожидал. Но почему-то сейчас это не казалось такой уж плохой идеей. Он подошёл ближе, почти вплотную к омеге, позволяя себе рассмотреть его внимательнее. На парне была черно-белая рубашка без размера, руки и пальцы опутаны дешёвой бижутерией, а на тонкой шее красовался узкий кожаный ошейник с намеком на шипы. Чёрная подводка резко выделяла серые глаза с неестественно расширенными зрачками. На переносице — маленькая побрякушка. Пухлые губы растянулись в пьяной, бесстыжей ухмылке. Он продолжал медленно танцевать, хотя теперь пытался сдержаться, сосредоточившись на тлеющей сигарете, от которой оставалось едва пару сантиметров. Его взгляд, мутный, но цепкий, с таким же интересом изучал альфу. — Сколько за секс? — Чонин не привык медлить. В этом месте у всего был ценник, и он знал, что может позволить себе кого-то такого. Омега уже открыто оглядывал его с ног до головы, затем скользнул взглядом по машинам позади, отошёл на шаг, будто оценивая общую картину, и снова прижался к забору, игриво прикусив губу. — С тебя три пакетика кокса, сладкий. Пакетик экстази сверху, и можешь без резинки. Чонин закатил глаза. Мягкие, томные эскортницы с третьего этажа избаловали его намёками и фальшью, и теперь столь прямолинейный торг резал слух. Но, прикинув в уме итоговую сумму, он понял — даже так это выходило дешевле, чем та рыжая макушка, чьё лицо он даже не запомнил. — Сойдет. Пошли. — Чонин кивнул в сторону ворот на территорию и развернулся, направляясь к указанному месту, чтобы пропустить того через охрану. В носу всё ещё стоял его феромон, разжигая рецепторы и пуская по телу тёплую, навязчивую волну возбуждения. Кажется, он и правда слишком долго голодал. Как только их взгляды снова встретились сквозь витиеватые прутья забора, омега поманил его пальцем с кольцами и наклонил голову набок, вновь закусывая свою пухлую губу, не переставая ухмыляться пьяной, бесстыжей ухмылкой. — Купи товар у моего дилера. Не хочу, чтобы ты меня нагрел на муке с аскорбинкой. Чонин на этот раз сдержался, чтобы не закатить глаза. Кажется, продавцы телами стали более зажиточными. Разница лишь в том, что одних приходилось убалтывать долгими философскими беседами под сорокалетний виски, а для других — выполнять сомнительные квесты в подворотне. В первую же минуту запускать руку в трусы — уже моветон, конечно. Альфа устало выдыхает, из его губ вырывается белое облачко пара на холодном воздухе. — Если это займёт больше десяти минут, я трахну тебя прямо в сортире, а не на шелковых простынях. Омега тихо смеется, и его плечи мелко вздрагивают. Кажется, ему и эта перспектива кажется заманчивой. Чонин молча прикладывает карту к считывателю пропускной системы. Магнитный замок щёлкает, и он выходит за ворота, подходя к парню вплотную. Его руку тут же обхватывают цепкие пальцы в холодных металлических кольцах и тянут за собой, словно боятся, что богатый мальчишка передумает в последний момент. Феромоны бьют от омеги с новой силой, смешиваясь с едким запахом дешевых сигарет и чем-то травянистым, что Чонин не может опознать. Но коктейль получается на удивление пьянящим, поэтому он позволяет себе чуть склониться к обнажённой шее и втянуть аромат полной грудью, вызывая очередную порцию приглушенного, хриплого смешка прямо у своего уха. Нехотя выныривая из этого дурмана, он сталкивается взглядом с охранником фейс контроля первого этажа. Низкорослый, накачанный альфа с округлым лицом с интересом осматривает странную парочку, но, заметив мелькнувшую между пальцев Чонина золотую карту, лишь кивает им в сторону дверей, провожая добродушной, понимающей улыбкой. Давненько он не видел, как обитатели вершин спускаются так низко за своими причудами. Грохот музыки обрушивается на них сразу, как только тяжелая дверь захлопывается. Уши закладывает от оглушительной какофонии, а ритм сердца против воли синхронизируется с мощными басами, заставляя вибрировать даже рёбра. Резкая смена обстановки на мгновение дезориентирует альфу, и лишь цепкие пальцы на его запястье не дают ему потеряться в этом человеческом муравейнике. Омега уверенно ведёт его за собой по одному ему известному маршруту, ловко лавируя между телами, успевая кивать знакомым лицам и перекрикиваться с ними парочкой фраз. Удивительно, как в этом адском грохоте вообще можно что-то расслышать. Но Чонин даже не успевает удивиться. Он замирает у полупрозрачной двери, затянутой дымом, и чувствует, как тёплая ладонь соскальзывает с его руки на спину, мягко подталкивая вперёд и намекая открыть дверь. И Чонин открывает. В душном, прокуренном помещении, сквозь сизую пелену кальянного дыма, он находит взглядом тучного мужчину, развалившегося на полукруглом кожаном диване. На низком журнальном столике перед ним, словно на витрине, разложены десятки разноцветных зип-пакетиков, набитых бог знает чем, на любой вкус и цвет. Чонин уверен, что не сможет назвать и половину этого ассортимента. Он бросает короткий взгляд на свою «покупку», вопросительно изгибая бровь. — Дин, мне три порошка, — омега переводит томный взгляд на своего «покупателя» и игриво возвращается к дилеру, — и пакетик конфеток. Грузный «Дин», с трудом отрываясь от спинки дивана, кряхтя, наклоняется вперёд и почти не глядя, привычным движением выхватывает из своего разнообразия четыре пакетика, бросая их омеге. Тот ловит их с проворством фокусника и моментально прячет в карман своих потрёпанных штанов, мягко толкая альфу локтем в бок и шепча на ухо нужную сумму. Чонин запускает руку во внутренний карман пиджака и достаёт портмоне, отсчитывая хрустящие купюры. Он не может не отметить про себя чудовищную разницу в ценах здесь и на его этаже. Кажется, за эти деньги наверху можно купить разве что стакан артезианской воды. Но раз уж омега ещё жив и более чем бодр, то, возможно, цену накручивают именно на третьем этаже. Как только сделка была завершена, заметно повеселевший омега позволил себе обвить руку альфы обеими руками, прижимаясь к его крупному предплечью всем телом, словно плющ. На обратном пути они уже не торопились, и Чонин даже позволил себе рассмотреть местный контингент. В пелене искусственного тумана и мерцающих бликов стробоскопов кружились, сливаясь в единый организм, молодые тела. Половина из них плыла в наркотическом дурмане, вторая — в алкогольном опьянении. Всё это место пропиталось насквозь смесью феромонов, пота, дешевого спирта и чего-то ещё, сладковато-горького, но даже это казалось Чонину куда лучшим ароматом, чем приевшаяся ваниль и табак. Задумавшись, он едва не врезался в молодую танцующую парочку — блондина и шатена, но те, кажется, даже не заметили вторжения в их пространство, продолжая смотреть друг на друга заворожёнными, влюбленными глазами. «Очередные нарики», — пронеслось в голове у Чонина. Как только они вновь оказываются на свежем воздухе, их встречает шумная толпа, столпившаяся у входа. Охранника поблизости не видно, а войти внутрь без разрешения подростки не решаются, сбившись в плотную, галдящую кучу прямо перед дверью. Чонин вновь улавливает знакомый травяной аромат и ведет носом по воздуху, натыкаясь взглядом на молодую девушку, зажавшую губами толстую самокрутку. Теперь альфа понимает, что за прилипчивый запах витает вокруг его омеги. Марихуана. Продолжить мысль не даёт настойчивое тело, тянущее его обратно к железным воротам. Омега чуть ли не урчит, благодарно потираясь щекой о его плечо и что-то напевая себе под нос едва слышно. Чонин решается нарушить тишину первым. — Как тебя хоть звать? — альфа косится на тёмную макушку, открывая ворота картой и ступая на дорожку, выложенную мозаикой. Он чувствует, как тело под боком испускает приятный жар. — Можешь звать меня Джинни. А мне тебя как? Альфа? Папочка? Хозяин? — омега смеется, выпуская в холодный воздух прозрачное облачко пара. — Йени, — коротко отзывается Чонин. Он не хочет называть полное имя. И он уверен, что «Джинни» тоже свое скрывает. — Хорошо, Йени. Любишь подчинять или подчиняться? Кажется, Чонин все еще не может привыкнуть к настолько открытым вопросам. Они молча заходят в лифт и ждут, пока двери закроются. Чонин пытается вспомнить, что ему действительно нравится, а не делается просто ради быстрой разрядки. Джинни терпеливо ждет, дожидаясь и ответа, и открытия дверей. Второе наступает раньше. — Как пойдет, — коротко бросает Чонин и на этот раз сам тянет парнишку за собой. Он расслабленно ступает по мягкому ковру, почти сразу сворачивает в короткий коридор за лифтом, проходит до самого конца и останавливается у резной двери из красного дерева. Вставляет ключ-карту в щель, проталкивает парня внутрь и заходит сам. В комнате пахнет только стерильной чистотой. Местные уборщицы следят за тем, чтобы номера были в идеальном состоянии в любое время. Здесь меняют матрасы после каждого посетителя, а все поверхности обрабатываются хлоркой и нейтрализатором феромонов, чтобы даже самый брезгливый клиент смог расслабиться. Джинни завороженно присвистывает, осматривая уютный номер с огромной кроватью и позолотой на каждой второй поверхности. В таких местах он не бывал с рождения. — Принять наркоту можешь здесь, — Чонин высвобождает руку из цепких объятий и быстрым жестом указывает на журнальный столик, сделанный из причудливой смеси камня и дерева. Сам снимает пиджак и бросает его на спинку кресла, устало опускается на край кровати, упирается локтями в колени и наконец позволяет себе рассмотреть омегу при нормальном свете. Тот игриво склоняет голову и делает пару шагов в сторону альфы, останавливается прямо перед ним и запускает пальцы в его уложенные волосы. — Я не употребляю, сладкий. Максимум — травку для настроения, но не больше. — Он улыбается ещё шире, заметив вопросительный взгляд, и переводит руку на широкое плечо Чонина, мягко толкая его на спину на кровать и тут же забираясь ему на бёдра. — Клиенты охотнее несут деньги тому, кто выглядит так, будто знает в кайфе толк. Так что этот образ — моя лучшая реклама. Омега выдыхает последнюю фразу почти в самую шею Чонина, обжигая кожу горячим дыханием и невесомо проводя по ней кончиком языка. Тело альфы тут же покрывается мурашками, и он рефлекторно впивается пальцами в узкую талию омеги, переворачивая его на спину и нависая сверху, чтобы впиться в его пухлые губы жадным, требовательным поцелуем. Сейчас он не хочет думать, сколько всего побывало между них. Он хочет лишь утолить свой голод. Омега под ним несдержанно стонет прямо в губы, изгибаясь дугой и обвивая руками его шею, притягивая ближе, прижимаясь грудью к груди, чувствуя, как бешено колотится чужое сердце. Джинни шумно втягивает воздух, понимая, что альфа окончательно сорвал тормоза: его феромоны, тяжелые, дурманящие, обволакивают омегу с головой, пьянят сильнее любого наркотика. От обилия ощущений у Джинни кружится голова, и он полностью отдается этому хаосу. Его губы сползают с губ на шею, жадно впиваясь в горячую кожу, ища пульс и чувствуя, как под языком бьется жизнь. Пальцы распахивают полы рубашки, обнажая гладкие плечи, чтобы коснуться, прижать, обладать. Воздух густеет до консистенции сиропа, сладкого и удушающего от смеси их дыхания и феромонов. — Йени... — имя срывается с губ Джинни надтреснутым стоном, когда зубы альфы впиваются в нежную кожу у ключицы. Это уже не игра — это голод, чистый и животный. Чонин не отвечает. Он слышит только кровь, стучащую в висках, и чувствует под руками живое, податливое тело, которое отвечает ему каждой клеточкой. Он откидывает голову омеги назад, обнажая горло, и проводит по нему языком, чувствуя солёный вкус кожи и сладковатый привкус его дешёвого парфюма. Этот контраст — собственная роскошь и его нищета, собственная чистота и его порок, все сводит с ума. Одним резким движением он переворачивает Джинни на живот, прижимая его к прохладной шёлковой простыне. Тот не сопротивляется, только глухо вздыхает в матрас, пальцы впиваются в ткань. Чонин тяжело дышит, смотря на сгорбленную спину, на рёбра, проступающие под кожей, на тот самый ошейник с шипами, что теперь кажется не украшением, а преградой. — Сними, — его голос хриплый, это приказ, а не просьба. Джинни послушно тянется назад дрожащими пальцами, расстёгивает застёжку. Кожа под ошейником светлее, не тронутая загаром. Чонин прикасается губами к этому нежному месту, и омега вздрагивает, издавая звук, похожий на сдавленный плач. Чонин скользит по загривку широким языком и мягко сдавливает область клыками, ощущая, как напрягается под ним омега. Они оба еще в сознании, поэтому оба не бояться случайной метки, но адреналин в крови омеги возбуждает его лишь сильнее. Он приподнимает бедра вверх, потираясь ягодицами о пах Йени, сбивчиво шепча просьбы поторопиться. Смазка с ягодиц стекает по бедрам и заставляет тонкую ткань мешковатых штанов липнуть к телу, и омега сам тянется к своей ширинке, намереваясь избавиться от последней преграды. Пальцы Джинни лихорадочно дергают за молнию, но дрожь в руках и нетерпение мешают справиться с упрямой железкой. Чонин с тихим рычанием отстраняет его руку и одним резким движением тянет податливую ткань вниз, обнажая влажную, горячую кожу. Омега вздрагивает от внезапной прохлады и резкости, но тут же выгибается навстречу, глухо стонет, когда грубые ладони альфы сжимают его ягодицы, впиваясь в плоть пальцами. — Йени... пожалуйста... — его голос срывается на шёпот, слова тонут в скрипе пружин. Чонин утробно рычит, сжимая загривок омеги одной рукой, а свободной торопливо справляясь с собственной молнией. Наконец он высвобождает напряжённый член, прикусывая губу от контраста прохладного воздуха и обжигающего тела. Он позволяет себе несколько секунд рассмотреть омегу под собой: как задравшаяся рубашка обнажила тонкую линию позвонков, как проступают ямочки на пояснице, как блестящие капли смазки стекают вниз по бёдрам, теряясь в складках одежды. Запах сводит с ума, и он наклоняется ниже, жадно вдыхая аромат полной грудью, слыша, как громче скулит ожидающий омега. На этот раз Чонин сжалился. Он одним мощным толчком входит в него, заставляя Джинни вскрикнуть — не от боли, а от шока, от внезапности, от распирающего заполнения. На секунду все замирает: альфа, подавшись вперед, чувствует каждое мышечное сокращение его тела, каждый сдавленный вздох, каждую дрожь. А потом Джинни с силой откидывается назад, навстречу, впиваясь пальцами в простыни, и сам задает рваный темп. Ритм становится жестким, почти яростным. Джинни теряет дар речи, его стоны рвутся прерывисто, хрипло, в такт каждому толчку. Его шею продолжает удерживать тяжёлая рука, пока вторая впивается ногтями в тонкую кожу бедра, оставляя на бледной коже следы-полумесяцы, подталкивая тело навстречу себе. Чонин чувствует, как тело под ним сжимается, готовое сорваться в пропасть. Он наклоняется, прижимается грудью к его спине, губы находят раковину уха. — Кончай, — его низкий голос звучит как приказ, последняя капля, переполняющая чашу. И Джинни срывается в крике, беззвучном, захлебнувшемся, тело выгибается в немой судороге, ногти впиваются в матрас. Чонин чувствует его пульсацию, и этого достаточно, чтобы его собственный контроль рухнул. Он впивается зубами в собственное запястье, до боли сжимая кожу клыками, и догоняет оргазм за несколько грубых толчков, изливаясь внутрь омеги. Избегая сцепки, он на чистом рефлексе подаётся назад, оставляя внутри лишь головку, гортанно рыча и наблюдая яркие пятна сквозь темноту зажмуренных глаз. Омега под ним почти не шевелится, лишь мелко дрожит от переполняющих его чувств удовольствия и адреналина, желая навсегда запомнить это ощущение. Они не останавливались до самого рассвета. Шелковые простыни съехали на пол, одежда разметалась по всему помещению. Они оставили свои следы везде — от бархатного кресла до холодного подоконника, от причудливого столика до тесной душевой кабинки. Они пропитали собой каждый метр комнаты и выдохлись лишь тогда, когда солнце залило светом всё пространство. Чонин чувствовал тихое сопение под своим боком и лениво рассматривал растрёпанную чёрную макушку, прильнувшую к его груди. Он сам не заметил, как уснул. А проснувшись, обнаружил на простынях лишь чужую рубашку. Ту самую, черно-белую, всё ещё пахнущую дешевыми сигаретами, травкой и диким ароматом его феромонов. И тишину. Глухую, навязчивую. Ту, что кричала об отсутствии кожаного кошелька в пиджаке и привычной тяжести золотых часов на запястье.