Вавилон.

Джисон не отрывает взгляд от окна, следя за мелькающими деревьями. Его пальцы нервно перебирают серебристую карту с матовой гравировкой — пропуск на второй этаж, стоивший ему половины вчерашних подаренных денег. Он мысленно пересчитывает оставшиеся купюры в кошельке, с сожалением осознавая, что ему либо стоит экономить, либо возвращаться обратно пешком. Конечно, первый этаж тоже был хорош, но ему хотелось своими глазами увидеть ту самую разницу между слоями общества. Эта карта была не просто пластиком. Она была его билетом в другую реальность, и он сжимал ее так крепко, что на подушечках пальцев отпечатался рельеф узора. Когда темнота леса сменилась тусклым светом неприметного здания, Джисон почувствовал, как сердце забилось чаще. На этот раз такси проехало мимо главного входа, свернуло за угол и остановилось у неприметных ворот. Дрожащим голосом поблагодарив водителя, он вышел из машины, вдыхая прохладу вечернего воздуха, пахнущего влажной листвой и далеким дымом сигар. Предвкушение чего-то грандиозного согревало изнутри. Ноги были ватными от волнения, а в горле стоял комок, мешающий сделать глубокий вдох. Приложив карту к электронному считывателю, он толкнул металлическую калитку и шагнул на почти пустую парковку, вымощенную темным гранитом с инкрустацией из светящихся камней. Они едва заметно мерцали, отбрасывая призрачные блики на стены. Втянув голову в плечи, Хан быстрым шагом направился к серебристой двери лифта, заглушая посторонние звуки стуком собственного сердца. Несмотря на холодный ветер, ладони его вспотели, и он едва не уронил единственный ключ в богатый мир, судорожно прижимая его к микросхеме. Спрятав карту в карман толстовки, он покачивался на носках в ожидании лифта, а затем ринулся в открывшиеся двери, нервно нажимая на единственную кнопку. Механизм гудел несколько секунд, и вот лифт распахнул двери, ослепив парня просторным холлом. Он ожидал чего-то… другого. Возможно, золотые колонны, мрамор и живую музыку в исполнении одетых в смокинги музыкантов. Возможно, официанта с подносом шампанского у лифта, слащаво улыбающегося каждому гостю. Но его встретило светлое пространство с круглой барной стойкой в центре, по обе стороны от которой расходились скругленные арки. Одна вела на танцпол, откуда доносились приглушенные басы, другая в игровой зал, где угадывались очертания столов для покера и несколько рулеток. Пол здесь был деревянным, но не скрипел под ногами, и Джисон, расправив плечи, тихо ступил к бару. Воздух был густым и неподвижным, пахнущим дорогим парфюмом, сигарным дымом и затхлостью, которую тщетно пытались замаскировать. Сев на высокий стул, он притянул к себе меню и долго изучал его, разглядывая цветастые коктейли и с удивлением отмечая указанные рядом цены. Самое дешевое пиво здесь стоило как самое дорогое на первом этаже. Хан грустно теребил уголок ламинированного листа, прикидывая, сколько денег потребуется, чтобы упиться в хлам. Он чувствовал себя голым под оценивающим взглядом бармена, который с безучастной вежливостью ждал его решения. Все же заказав пиво, которое было лишь на пункт дороже самого бюджетного варианта, парень сжал бокал и сделал глоток, скривившись от излишней горечи «светлого нефильтрованного». Вкус пива с первого этажа казался ему роднее и мягче: там он улавливал нотки цедры и шоколада. Иногда цветов с медом. В особенно хорошем настроении чувствовалась даже карамель. Хотя сорт всегда был один и тот же. Через силу допив то, на что отдал честно полученные деньги, Джисон медленно спустился со стула и еще раз окинул взглядом помещение, выбирая направление. Для танцпола с его приглушенной музыкой в нем было еще слишком мало алкоголя, а вот рулетка... Джисон кивнул сам себе и направился в арку, где приглушенный свет смешивался с негромкими разговорами посетителей. Внутри народу было совсем немного. Большинство столов пустовало; за ними стояли лишь крупье, лениво перебирая карты или протирая потертое лакированное дерево. За парой столов сидели мужчины в костюмах, с лицами, полными печали и усталости, пересчитывая последние десятки долларов. Джисон порадовался, что не умеет играть в покер, иначе пришлось бы сидеть бок о бок с теми, чей вид мог вызвать депрессию у всего квартала. У рулетки ситуация была немногим лучше. Занят был лишь один стол, за которым сидел мужчина в костюме, выглядевший, однако, чуть оживленнее своих товарищей. Он бросал фишки на клетчатое поле, слишком быстро тараторя свой выбор и оправдывая его то чутьем, то видением, то голосом ангелов. Крупье уважительно кивал, но забывал добавить уважение к выражению лица, и было видно, насколько тому плевать на происходящее. Джисон присел рядом. Стул был холодным и неудобным. — Мелкий, ты не слишком маловат для взрослых игр? — тут же переключил на него внимание мужчина, глядя раскосыми глазами на нового собеседника. — Хотя я свою первую партию сыграл примерно в твоем возрасте. Жили мы тогда в самом гетто, родители не отдали меня в школу, а из развлечений были только камешки да крышка от кастрюли... Дальше Джисон не слушал. Он разглядывал рулетку, клетки стола, крупье, который заметно оживился, переводил взгляд на слепящий свет бра и снова возвращался к полосатым ячейкам. Только когда жужжание мужчины прекратилось, Джисон достал из кармана смятую купюру и положил ее на красное. Это вызвало новую волну речи от соседа, одобряющего выбор и накрывающего бумажку несколькими своими фишками. Крупье кивнул, сжал пальцами шарик и пустил его вдоль вертящегося колеса. Треск заглушился очередной задушевной историей. Шарик остановился на 16 черное. Крупье виновато улыбнулся и вслух озвучил результат, собирая со стола проигранное состояние. Мужчина рядом вздохнул и потянулся во внутренний карман, доставая оттуда пакетик с белым порошком. Он аккуратно высыпал дорожку прямо на лакированную поверхность стола, скрутил долларовую купюру и одним вдохом втянул содержимое. Его движения были отточенными, привычными, как чистка зубов по утрам. Джисон смотрел на него с широко раскрытыми глазами. Нет, на первом этаже он видел и не такое, но то были подростки, веселящиеся и танцующие, принимающие порошок лишь для продления радости. Здесь же... Мужчина, годившийся ему в отцы, делал это просто так — не от радости или печали, а между делом. Как будто принимал таблетку от головной боли. Джисон постарался сохранить невозмутимое выражение лица и медленно поднялся, направляясь обратно к бару. Спина его горела от воображаемых взглядов, а внутри все сжалось в холодный, тяжелый ком. Алкоголь в крови так и не дал желаемого эффекта, но платить за еще один бокал горькой дряни Джисону не позволяла совесть. Он либо сейчас вдоволь натанцуется на трезвую голову, либо пошлет все к черту и спустится на первый. Благо, пропуск давал безлимитное посещение нижних этажей. Но, увы, на танцполе ситуация была едва ли лучше. Мерцающий в стробоскопах пятачок был пустынен, и непонятно, для кого работали пушки, выпускающие призрачные клубы искусственного тумана. Все те же великовозрастные обитатели сидели в креслах и на диванах вокруг своих столиков, у каждого на столе лежал порошок или таблетки, а на их коленях уютно примостились проститутки, чья скудная одежда едва прикрывала тело. Джисон мог поклясться, что увидел как минимум три голых соска, лишь бегло пробежавшись взглядом по помещению. Это стало последней каплей. Не сдержав разочарованный вздох, Хан медленно поплелся обратно к лифту, вызывая его и с сожалением разглядывая серебряную карту с выгравированным узором. Пластик холодно отсвечивал в свете ламп, напоминая о напрасно потраченных деньгах. Возможно, там, внизу, получится кому-то рассказать те же прекрасные истории про люксовое качество и элитное положение, резво обменяв кусок пластика на сет шотов. Или хотя бы на бокал пива. Интересно, с каким вкусом оно сегодня?.. — Хани, чего приуныл? — внезапный голос вернул его к реальности. Хан и сам не заметил, как быстро оказался у входа на первый этаж, и теперь потерянно смотрел на улыбающегося охранника. Очереди не было, лишь вдалеке у входа курил один из официантов, и Хан, сделав глубокий вдох, позволил себе выплеснуть весь свой гнев, разочарование и обиду на так удачно подставленные уши. Он рассказывал и про отвратительное пиво, и про наркоманов, ширяющихся без удовольствия, и про унылый танцпол, на котором веселились лишь пыль и туман. Хан тараторил, перескакивая с темы на тему, активно жестикулировал и подвел итог тем, что зря отдал немалую сумму денег, и теперь даже не сможет нормально повеселиться, разве что пойдет несколько километров пешком домой. Охранник учтиво кивал, приоткрывал рот в удивлении, когда это было нужно, к середине рассказа даже положил руку на плечо и ободрительно потрепал, не переставая всеми силами поддерживать чужой монолог. Его молчаливое участие было похоже на якорь в бушующем море юношеского разочарования. И на последних словах он все же отпустил худое плечо и потянулся к карману джинс, вытаскивая оттуда черную карточку. — Держи. Закажи на баре тортик, скажи, что от меня. — он настойчиво вложил карту в руку Джисона и легонько подтолкнул его в сторону двери, желая побыстрее окунуть раскисшего знакомого в пучину безумия, что всегда царила на первом. — Карту мне потом передадут, не теряй время. Хан не успел даже бросить слова благодарности, как на него обрушилась громкая музыка, вибрация басов и плотный запах чужих тел, притирающихся к нему со всех сторон. Ему что-то кричали, улыбались, толкали внутрь человеческой толпы, и он наконец расслабился, понимая, что только сейчас может по-настоящему почувствовать уют. Это был хаос, но хаос знакомый и живой, согревающий душу своим безумным биением. Он не знал, кто все эти люди, увидел лишь пару знакомых лиц, но сейчас, в порыве эйфории, готов был каждого назвать кровным братом или сестрой. Возможно, он даже пустил бы трогательную слезу, но не хотелось портить своим видом чужое настроение. С трудом пробравшись до барной стойки, Хан с удивлением обнаружил пустующий стул, словно вселенная делала сейчас все возможное, чтобы извиниться за недавний промах. Даже бармен подошел на удивление быстро, одаривая улыбкой и кивая в знак приветствия. — Пиво, как обычно? — молодой паренек даже не дождался ответа, подхватывая с подноса чистый стакан и поднося его к пивному крану, только потом возобновляя зрительный контакт. Джисон смущенно теребил выданную ему карту, нащупывая знакомый символ на ней. — Да, и тортик. От… охранника. — Хан протянул черный пластик парню и мысленно чертыхнулся. Он столько лет ходил в этот клуб, а имя вечного охранника так и забывал спросить. Сейчас уже стыдно об этом спрашивать, но может он найдет кого-то из знакомых, кто знает. Или отправит на разведку своих друзей, которые еще здесь не бывали. Можно еще… Погруженный в свои мысли, он даже не заметил, как изменилось выражение лица бармена. Он с интересом разглядел карту, приложил ее к терминалу, и уже с большим интересом бросил на паренька задумчивый взгляд, уходя куда-то в сторону кухни. Вернулся только через пару минут, ставя перед зависшим Джисоном стакан пива и аккуратный кусочек чизкейка. Или чего-то, что очень сильно его напоминал. И сразу же перевел внимание на нового желающего выпить. — Тоже празднуешь в одиночестве? — голос почти над ухом вернул Хана к жизни. Он резко повернул голову и почти сразу уткнулся взглядом в россыпь веснушек на бледном лице. Одни веснушки светились в темноте, будто присыпанные звездной пылью, другие проступали лишь в вспышках стробоскопов, но все они манили к себе, как карта сокровищ. — Тоже? — Хан смог выдавить из себя только одно слово. Парень перед ним чуть отодвинулся, и теперь Джисон мог разглядеть его почти целиком. Выключи все звуки — и перед ним останется самый прекрасный омега из всех, что он видел. Выключи свет — и останется голос, проникающий прямо в душу. Кажется, Джисон впервые в жизни пожалел, что родился бетой. Хотя бы по феромонам смог бы распознать, кто перед ним. С другой стороны… — Ага. У меня сегодня день рождения, — голос звучал на удивление отчетливо, даже сквозь непрекращающуюся музыку, вытягивая Джисона из очередной волны раздумий. Парень отвернул свое веснушчатое лицо к барной стойке, потягивая через соломинку ярко-розовый коктейль. Цвет ему подходил. — У меня вчера был. Поздравляю? — Хан неловко улыбнулся, пододвигая тарелку с тортом ближе к парню. Тот пробежал по десерту изучающим взглядом и так же неловко улыбнулся в ответ, не принимая угощение, но и не отвергая его. В его улыбке было что-то неуловимое — смесь застенчивости и любопытства. Хану показалось, что кто-то из них явно дурак. – Разделим на двоих? – Парень, не дожидаясь ответа, жестом подзывает бармена и просит две ложки. Хан завороженно наблюдает, как его пальцы рисуют в воздухе четкие жесты. Хочется зависнуть на них взглядом, но он перебарывает себя и наклоняется к незнакомцу, стараясь перекричать накатывающий трек. – Я Хан. А ты? – Только проронив это, он понимает, насколько это банально. Спасибо клубной темноте, скрывающей пылающие щеки. – Ликс, – коротко откликается тот и тут же протягивает ложку, сокращая расстояние между ними так, что их плечи соприкасаются. От внезапной близкости в груди становится тесно. Общаться так действительно проще, но Хан внезапно осознает, что не знает, о чем говорить дальше. Они едят тортик в относительной тишине, если это слово вообще применимо к забитому до отказа клубу. Хан чувствует легкую дрожь в руке Ликса, прижатой к его руке, и не может понять: то ли это вибрация от мощных басов, то ли сбивчивый ритм собственного сердца. Он тянется к бокалу, где пивная шапка уже осела, и делает несколько жадных глотков, прикрывая глаза. – Оно сегодня сладкое… – почти бессознательно вырывается у него шепотом, но, видимо, достаточно громко, чтобы Ликс перевел на него заинтересованный взгляд. Смутившись, Хан сначала молча качает головой, но, опасаясь возобновления неловкой паузы, сбивчиво начинает объяснять. Он рассказывает про один и тот же сорт, который всегда разный. Про вкусы, которые он уже успел заметить. Про мед и цветы. Про горечь пива сверху. Про разочарование от потраченных денег. Про вчерашний день рождения. Он останавливается лишь тогда, когда речь уже готова свернуть к далекому детству и воспоминаниям о карусели и любимой машинке. Голова Ликса почти лежит на его плече, сквозь шум музыки он ловит каждое слово. Ликс мягко улыбается и тихо смеется, заметив на лице Хана внезапную осознанность и смущение. Хан снова мысленно благодарит темноту. Алкоголь, наконец, растекается по телу теплой волной, придавая давно забытую уверенность. – Потанцуем? – Он кивает в сторону толпы, протягивая руку в приглашающем жесте и глядя прямо в глаза новому знакомому. Он надеется, что в его взгляде решимость, но подозревает, что видна лишь щенячья надежда. Ликс, к его удивлению, соглашается. Они плывут сквозь людей, крепко взявшись за руки. Хан идет впереди, стараясь найти хоть какой-то пустой участок, где хватит места для двоих. И находит почти у самого выхода. Он тянет парня к себе, и тот сразу же кладет ладони на его плечи, наклоняя голову чуть на бок и улыбаясь. Хан охватывает его талию и улыбается в ответ, забывая о недавней скованности. Теперь уже неважно, что музыка не совпадает с их плавными движениями – в них самих звучит иной, собственный ритм. Неважно, что темнота почти поглощает их очертания – в ней он ясно видит переливы веснушек на его лице. Неважно, что басы бьют по костям – теперь они вибрируют в унисон. Хан не знает, сколько времени они провели, глядя друг другу в глаза. Мир словно замер, но грубый толчок в плечо возвращает реальность. Хан не отводит взгляда от Ликса, но краем глаза замечает пронесшегося мимо парня в ошейнике и другого, в дорогом, неуместном здесь костюме. Атмосфера разом рушится, и на лице Ликса он видит такую же легкую грусть. – Может, подышим? – Ликс наклоняется к его уху, не убирая рук с его плеч. Только сейчас Хан замечает запах клубники и сливок. Возможно, от недавнего коктейля и десерта. Возможно, это запах самого Ликса. Он, все же, омега? Заметив новую волну задумчивости на его лице, Ликс снисходительно улыбается и сам берет его за руку, выводя с танцпола. Тяжелая дверь поддается не сразу, но Хан, опомнившись, помогает вытолкнуть ее наружу. Свежий ночной воздух обжигающе чист после клубной духоты. Охранника нигде не видно, у входа курят подростки, и Ликс тянет его за собой в сторону главной дороги – туда, где тише. Они вновь идут в тишине, крепко сплетая пальцы от морозного ветра. Ликс запрокидывает голову вверх и выпускает облачко белого пара, рассматривая темное небо над головой. – Вон, Большая Медведица, – он указывает свободной рукой на звезды, и Хан послушно поднимает взгляд. Ликс называет еще одно созвездие, водит пальцем по небу, рисуя воображаемые линии. Хан доверчиво кивает, хотя отличить Орион от Кассиопеи ему не под силу. Они медленно идут по пустынной дороге в сторону города, обсуждая звезды и галактики. Рассуждают о зарождении жизни, о динозаврах. О любимых цветах и нелюбимых продуктах. Они все так же продолжают держаться за руки, но уже прижимаясь плечами друг к другу, согреваясь и вновь находя новые темы для разговора. Смеются в голос и убавляют шум речи только тогда, когда проходят мимо одиноких домиков, скрытых за невысокими заборами. Они бродят по тихим улочкам, когда солнце начинает только-только всходить, кидая первые лучи на серые дома. Район незнаком Хану, но Ликс ориентируется в нем с легкостью, показывая старый магазинчик с доброй продавщицей и супермаркет, где всегда можно поймать скидку на вкуснейшее мороженое. Наконец они останавливаются у многоэтажки, и Хан с внезапной горечью осознает: это конец. Дом Ликса. Логичное завершение случайной ночи. Он с тревогой поднимает взгляд на парня, и тут же его губы накрывают мягким, неуверенным поцелуем. Это и поцелуем-то назвать нельзя, лишь теплое прикосновение, но сейчас Джисон готов сгореть от этой маленькой искры. – Если хочешь… – Ликс переминается с ноги на ногу, отводя взгляд. В утреннем свете его веснушки кажутся ярче, а щеки явно розовеют. – Можешь остаться. Автобусы еще не ходят, а на такси, как ты говорил, нет денег. Или... я могу вызвать, если ты... Хан останавливает его, целуя сам. На этот раз, превращая простое прикосновение в настоящий поцелуй. Нежный, неловкий, но уже более уверенный. Ликс жмется к нему теснее, обнимая за плечи, и они оба мысленно благодарят ранний час за безлюдность улицы. Они вбегают на второй этаж, едва запыхавшись. Связка ключей звенит в дрожащих пальцах Ликса, и он с третьей попытки попадает в замочную скважину. Хан заходит следом, снимает обувь на жестком коврике, и его сразу же тянут в комнату. Оба замирают у кровати, внезапно потеряв всю свою решительность. Хан теперь четко осознает, в чем разница между страстью и трепетом. Желай он Ликса страстно, он бы без задней мысли повалил бы его на кровать, нависнул сверху и коленом раздвинул бы податливые коленки. Но он желает его трепетно. Нежно. На столько, что боится даже посмотреть в его сторону, продолжая прожигать взглядом плюшевый плед. Ликс, кажется, в таком же ступоре, но находясь на своей территории, первым берет себя в руки. – Ты сверху или снизу? – почти шепотом вырывается у него, и он, собрав волю в кулак, снимает свою кофту и бросает ее на край кровати. Хан, если и слышит вопрос, то лишь глубже уходит в себя, теперь глядя на скомканную ткань. Ликс собирает еще немного решимости и садиться на кровать, после чего откидывается на спину, стараясь попасть в чужое поле зрения. – Я... я хочу быть снизу. Хан приходит в себя словно по щелчку. Нежно скользит взглядом по обнаженному телу и сам скидывает с себя толстовку, небрежно роняя ее на пол. Присаживаясь рядом с парнем, он прикасается пальцами к его груди и ведет невидимые узоры к плечам, шее, ключицам, изучая покрытую веснушками нежную кожу. - Как, говоришь, выглядит Кассиопея? – он с улыбкой переводит взгляд на лицо парня и тот беззвучно смеется, сжимая пальцами чужую руку и выводя на своем теле кривую букву W. Его пальцы дрожат, линия получается неровной, но Хан следит за каждым движением, словно завороженный. Воздух в комнате густеет, наполняясь тишиной, в которой слышно каждое прикосновение и прерывистое дыхание. Внезапно Ликс замирает, и его смех обрывается, когда палец Хана проходится по чувствительной коже почти у самого соска. – А Орион… вот так? – шепчет Хан, уже увереннее ведя рукой от одного соска к другому, будто соединяя звезды. Его голос тихий, но в нем нет прежней неуверенности, только сосредоточенное внимание. Ликс в ответ лишь кивает, не в силах вымолвить ни слова. Его глаза широко открыты, грудь начала вздыматься чаще, а легкий румянец начал стекать с щек на шею. Хан медленно, давая тому время отодвинуться, наклоняется и касается губами кожи у основания нарисованного им же «пояса Ориона». Прикосновение легкое, как дуновение, но Ликс вздрагивает, и по его телу пробегает мелкая дрожь. Рука Хана инстинктивно сжимается на его талии, чтобы удержать и успокоить. – Прохладно? – тихо спрашивает он, и в его голосе слышится улыбка. – Нет… – выдох Ликса больше похож на стон. – Совсем наоборот. Этих слов оказывается достаточно, чтобы последние остатки нерешительности испарились. Хан больше не изучает, а помечает нежными поцелуями каждое из только что нарисованных созвездий на его коже – плечо, ключицу, грудь. Его движения обретают плавную, почти медитативную уверенность. Он чувствует, как под его губами учащается сердцебиение Ликса, как тело постепенно расслабляется, открываясь ему. Когда его губы снова находят губы Ликса, поцелуй уже не неловкий, а уверенный и глубокий. Он скользит языком по чужим губам и ловит сдавленные постанывания, улыбаясь самыми уголками губ. Пальцы самостоятельно находят пояс на штанах Ликса, и он вопросительно замирает, прерывая поцелуй. Ликс в ответ лишь обвивает его шею руками и тянет к себе, закрывая глаза. Молчаливое согласие на молчаливый вопрос, и Хан поддевает пальцами спортивные штаны, сразу же с нижним бельем, потянув их вдоль чужих худых ног. Ликс помогает ему в меру возможности, приподнимает бедра, и когда ткань с тихим шумом оказывается на полу, вновь тянет парня на себя, скользя пальцами по его плечам и загривку. Хана ведет от ощущения чужого жара и желания, он покрывает подставленную шею мелкими поцелуями и укусами, чувствуя, как бёдра Ликса обвиваются вокруг его талии. Он проводит по ним горячей рукой, ныряет на внутреннюю сторону бедра, невесомо царапая и вызывая очередную волну чужих стонов, вибрирующих над самым ухом. Когда Хан прикасается к его входу, Ликс вздрагивает и слегка отстраняется, протянув руку к щели между кроватью и тумбочкой. Хан успевает сделать себе пометку, что Ликс все же бета, пока в его руку толкают несколько презервативов и тюбик смазки. Клубничной. Эта деталь почему-то кажется ему удивительно уместной. Выдавливая на пальцы прохладный гель, Джисон снова окидывает взглядом тело парня. Веснушки были везде — даже на коленках, куда едва попадало солнце. Когда пальцы медленно скользят внутрь, он замечает, как выбившаяся прядь волос колышется в такт дыханию. Когда подушечки находят простату и прижимаются к ней, он отмечает, что голос Ликса может быть весьма высоким и нежным. Ликс тихо выдыхает, когда пальцы покидают его тело. Он старается скрыть разочарованность в собственном вздохе, но получается не очень, за что получает несколько успокаивающих поцелуев на груди и дрожащем животе. Хан возится со своей молнией, кажется, целую вечность, пытаясь подцепить скользкими пальцами бегунок замка. И когда это, наконец, получается, он торопливо тянет джинсы вниз, впопыхах случайно царапая сам себя по бедрам. Ликс пьяно улыбается, наблюдая за шипящим Ханом и подхватывая квадратик презерватива, не желая тратить лишнего времени. Он зубами рвет поддающуюся обертку и вынимает тонкий латекс, только сейчас позволяя себе опустить взгляд на чужой член. Тот выглядит больше, чем он представлял. Ровный, аккуратный, окруженный коротко подстриженными волосами. Обрезанный, что было редкостью среди одногодок. Хан нервно сглатывает, ощущая слишком хищный взгляд на самом уязвимом месте, и смущенно забирает презерватив из чужих замерших пальцев, раскатывая его по всей длине. Раздвигая чужие ноги шире, он прижимается головкой к блестящему от смазки колечку и еще раз кидает вопросительный взгляд на Ликса. Тот вновь кивает и приобнимет ногами чужие бедра, подталкивая парня ближе к себе. Хан вошёл медленно, давая телу под собой привыкнуть. Воздух вырвался из легких Ликса тихим, обрывающимся стоном. На мгновение все замерло: мир сузился до точки их соединения, до хрупкого мостика между двумя телами. Затем Ликс глубоко вздохнул, его пальцы разжали хватку на простыне и снова нашли спину Хана, притягивая его ближе. Это был сигнал. Они нашли ритм не сразу. Первые движения были робкими, исследующими, будто каждый боялся сделать другому больно или перейти невидимую грань. Но с каждым толчком неуверенность таяла, уступая место ясному, простому языку тел. Хан слышал лишь прерывистое дыхание у своего уха, чувствовал, как под его ладонью бешено бьётся сердце Ликса. Он приоткрыл глаза и увидел, что тот смотрит на него. Не сквозь него, а именно в него, и в этом взгляде было столько доверия и отдачи, что у Хана перехватило дыхание. Он наклонился и поймал его губы в поцелуе, уже не сдерживаясь. Поцелуй стал глубже, влажнее, в нем растворились последние остатки стеснения. Их движения стали синхронными, будто их тела сами понимали ритм друг друга. Хан чувствовал, как всё внутри Ликса сжимается вокруг него, горячее и живое, и это свело его с ума. Он снова опустил голову к его шее, вдыхая смесь запаха клубники, пота и чего-то неуловимого, своего, что было просто Ликсом. — Ты… ты в порядке? — хрипло выдохнул Хан, едва находя в себе силы оторваться от его кожи. В ответ он услышал лишь сдавленное «да» и почувствовал, как ноги на его пояснице сжимаются сильнее. Их оргазм пришел тихо. Не с оглушительным криком, а с долгим, глубоким стоном Ликса, в который вплелось его собственное имя, и с тихого, срывающегося рычания Хана. Он успел опереться на локти, чтобы не раздавить его всем весом, и рухнул на бок, затягивая Ликса с собой в объятия. Они лежали, сплетенные, слушая, как их сердца постепенно возвращаются к нормальному ритму. — Я сегодня загадал кое-что, пока ел торт, — первым заговорил Ликс, его голос был хриплым и усталым, но счастливым. — Думал, не сбудется. Как же я ошибался. Хан фыркнул, и его смех разлился по комнате, смывая последние следы напряжения. Он притянул Ликса еще ближе, чувствуя, как тот мелко дрожит от смеха и адреналина. Они не говорили ни о чем важном. Просто лежали, перешептывались о ерунде, их пальцы все так же были сплетены. Когда первые лучи утра окончательно пробились в комнату, окрасив стены в золото, Хан понял, что не хочет, чтобы этот момент заканчивался. Что эта ночь, начавшаяся с разочарования на втором этаже, закончилась здесь, в этой комнате, с этим веснушчатым парнем, который пах клубникой и чувствовал себя как дом. Он прикрыл глаза, чувствуя, как дыхание Ликса выравнивается и становится глубоким. Серебряная карта, ради которой он отдал половину подаренных денег, сейчас лежала в кармане джинсов где-то на полу. И Хан вдруг поймал себя на мысли, что ни на секунду не жалеет о той сумме. Потому что та бессмысленная трата привела его сюда — к этому моменту, к этому дыханию рядом. Засыпая, он думал, что судьба сегодня извинилась перед ним за разочарование от второго этажа. Не золотом и мрамором, а вот этим — теплом чужого тела под рукой и тихим смехом в предрассветной тишине. И если бы сейчас кто-то предложил ему вернуть все деньги в обмен на эту карту, он бы лишь рассмеялся в ответ. Потому что некоторые случайности дороже любых денег.