Принцесса и рыцарь

– Что тебе вколоть? – переспрашивает Эйнсли, в недоумении глядя на шприц, протянутый Малкольмом на раскрытых ладонях – точно меч в руках рыцаря, приносящего присягу королеве. – Капсаицин, – повторяет Малкольм. – Это вещество, которое делает перец острым, – поясняет он. – О, – на лице Эйнсли появляется знакомая, такая любимая садистская улыбка – почти плотоядная, точно гранатовым соком сочащаяся предвкушением его страданий. – Ладно. – Тебе понравится, – обещает Малкольм. – Надеюсь, – Эйнсли игриво проводит языком по кромке зубов. Она тянется за шприцом, но Малкольм отводит руки: – Надень перчатки, – просит он. – Тебе будет больно, если капсаицин попадет на кожу. Даже сейчас, готовясь изведать новую грань боли, Малкольм заботится об Эйнсли. Она получает удовольствие от его страданий, но он ни за что не позволит, чтобы страдала она. Когда меры предосторожности приняты, игла медленно входит в обнаженный бицепс Малкольма. Эйнсли плавно жмет на поршень. Агония начинается. – Итак, – Эйнсли опускается в кресло. Малкольм, полуобнаженный, стоит перед ней на коленях. – Расскажи, что ты чувствуешь? – Какая ты нетерпеливая, – мягко улыбается Малкольм, подавшись вперед и нежно щелкнув сестру по носу кончиком пальца. – Всё не так быстро. Пока что я чувствую всего лишь местный ожог, – его голос звучит размеренно, почти гипнотически. – Будто на кожу плеснули раскаленным маслом, и оно медленно расплавляет мою плоть. Малкольм говорит об этом обыденно и спокойно, точно рассказывает, как провел день и что ел на обед. Боль еще недостаточно сильна, чтобы отразиться на его лице, но одних лишь этих слов, сказанных ровным, сдержанным тоном, хватает, чтобы у Эйнсли приятно закололо ладони. Она слегка прикусывает мизинец. – Продолжай, – взволнованно приказывает девушка, охваченная возбужденным предвкушением. – Я чувствую, как под кожей разливается лава, – говорит Малкольм. Голос чуть заметно срывается, точно он сдерживает стон. – Она охватывает руку и грудь, волнами захлестывает шею и живот. Еще немного, и она будет везде. Голос Малкольма срывается. Он резко стискивает челюсти, явно глуша стон о сжатые зубы. На лбу выступает пот. И как же восхитительно сюрреалистично чувствует себя Эйнсли, когда Малкольм бережно заправляет ей за ухо выбившуюся прядку и прижимает к своим побелевшим от напряжения губам ее судорожно сжатый кулак. – Я чувствую, как мои вены горят изнутри, – хрипло выдыхает Малкольм, не сводя взгляда с лица Эйнсли, ловя ее реакцию столь же жадно, как она ловит его. – И этот огонь… очищает. – Поцелуй меня, – завороженно шепчет Эйнсли. – Сейчас. Малкольм подается вперед, бережно обхватив ладонями ее лицо. Его руки сухие и горячие, как песок на диких южных пляжах. Губы, нежно прикоснувшиеся к ее губам, пылают, точно в лихорадке. Эйнсли обхватывает Малкольма за шею, притягивает ближе, всем телом ощущая жар, исходящий от его кожи. Целует его жадно, почти грубо, а он отвечает ей щемящей нежностью, сквозящей в каждом движении рук и губ. Эйнсли чувствует его дыхание – прерывистое, поверхностное, дрожащее. Единственное, что он не в силах полностью взять под контроль. Неопровержимое доказательство его боли – и его преданности. Эйнсли подается вперед, свалив их обоих на пол. Не заботится о том, что может ушибиться. Знает: даже сейчас, охваченный агонией, Малкольм ее подхватит. И Малкольм подхватывает. Бережно удерживает дрожащими руками за талию, не позволяя удариться о паркет, мягко притягивает к себе на грудь, глядя снизу вверх как на величайшую драгоценность. – Не замолкай, – Эйнсли хочет приказывать, но почти просит. – Говори: что ты чувствуешь? Она невесомо, будто играя, проводит ногтями по его щеке, шее, ключице. Кусает горячее плечо. Малкольм вздрагивает – сейчас боль от укуса должна казаться ему многократно сильнее, чем она есть – но молчит. Лишь гладит Эйнсли по волосам дрожащей ладонью. – Я чувствую… – голос хрипит, прерывается, Малкольм напрягается всем телом и едва ощутимо содрогается, но рука в волосах Эйнсли по-прежнему дарит лишь мягкую нежность, – будто меня бьют током. Без перерыва. Чувствую, будто с меня слезает кожа. Слой за слоем. Будто ты касаешься моих оголенных нервов, – он осторожно, почти невесомо гладит Эйнсли по щеке. – Но ты меня касаешься, – говорит Малкольм, глядя на Эйнсли с безбрежной, безоглядной преданностью, будто и впрямь ей присягу принес. – И это – счастье. Эйнсли медленно ложится ему на грудь, утыкается макушкой под подбородок, расслабляется, ощущая его напряжение – каждая мышца точно перетянутая струна. Наслаждается потрясающим контрастом его рваного дыхания, бешеного сердцебиения, напряженного до предела тела – и нежных касаний рук и губ, мягкого срывающегося шепота, омывающего бесконечной, как сама Вселенная, любовью. Трель дверного звонка врывается в разум, как яркие рассветные лучи в комнату с плохо задернутыми шторами – резко, пронзительно, некомфортно. Эйнсли дергается в объятиях Малкольма, одаривая его новой волной боли, но он садится следом за ней, на глазах превращаясь в спокойного и собранного старшего брата. – Черт! – в панике выдыхает Эйнсли, поднимаясь и лихорадочно осматриваясь в поисках решения. – Это мама, это точно она! – Она бросает встревоженный взгляд на Малкольма: – Так, ладно, может, тебе притвориться больным? – Спокойно, Эйнс, я справлюсь, – в голосе Малкольма – надежность вековых скал. – Встреть маму, пока я оденусь. Эйнсли слабо представляет, как ее брат собирается ужинать с матерью под действием капсаицина, но времени на возражения нет. Что ж, она доверяла ему всю жизнь. Доверится и в этот раз. Пока Эйнсли открывает дверь, стараясь выглядеть как ни в чём не бывало, Малкольм торопливо застегивает рубашку. Пальцы дрожат, путаются в пуговицах, перед глазами плывет от боли, но он справляется. Перед Джессикой Малкольм предстает во вполне пристойном виде, разве что выглядит бледнее обычного и прячет руки в карманы, не позволяя ей увидеть, как сильно они дрожат. Они пьют чай на кухне и обсуждают обыденные вещи вроде кино, театра, благотворительных балов и работы. Эйнсли старается лишний раз не бросать на Малкольма встревоженные взгляды, не проверять, как он справляется. Во-первых, это выглядит подозрительно. Во-вторых, ее это отчаянно заводит. Они сидят рядом, и Эйнсли видит, как руки Малкольма под столом сжимаются в кулаки. Тем не менее, его голос звучит вполне бодро, а лицо сохраняет спокойное выражение подчеркнутой, тщательно выверенной расслабленности. Малкольм даже умудряется шутить и поддерживать разговор, уводя его в безопасное русло, дабы речь не зашла о его опасной работе. Сама Эйнсли справляется с задачей куда хуже брата. Все ее мысли занимает разливающийся по его венам капсаицин, мучительно выжигающий всё его существо. Интересно, что он сейчас чувствует? Эйнсли приходится собрать волю в кулак, чтобы не спросить. Она чувствует себя одновременно жутко напуганной и до предела заведенной. Если Джессика о чём-то догадается – последствия даже представить страшно. Но как же Малкольм хорош в своем стоическом преодолении!.. Малкольм поднимается с места, чтобы налить всем еще чаю. Он отворачивается, чтобы Джессика не видела, как сильно дрожат его руки. Но Эйнсли, сидящая к нему боком, видит всё. Видит, как напрягаются мышцы на его руках – так сильно, что проступают вены. Видит, как спокойное выражение лица превращается в восковую маску. Не видит только пределов его воли – ибо чайник в напряженных до побелевших костяшек руках почти не дрожит. Когда дверь за Джессикой закрывается, Эйнсли тяжело утыкается лбом в плечо Малкольма. Ее трясет одновременно от стресса и возбуждения. – Эй, ты в порядке? – обеспокоенно спрашивает Малкольм. Капсаицин еще должен действовать – Эйнсли чувствует это по его рваному дыханию, бешеному сердцебиению и горячей, как нагретый солнцем металл, коже. И всё же он беспокоится о ней. – Нет, – честно отвечает Эйнсли. – Я не в порядке. Но, знаешь, ладно… это было хорошо. Малкольм слегка улыбается: – Я ведь говорил, что тебе понравится. И целует ее. Эйнсли чувствует металлический вкус крови на него губах – Малкольм прокусил их до мяса, чтобы не застонать. Чувствует, как пылает его кожа, как дрожит его дыхание в такт пульсирующей агонии. Но Малкольм обнимает ее бережно и нежно, как величайшую драгоценность.