Принцесса и рыцарь

– Что мы здесь делаем? – в недоумении спрашивает Малкольм, припарковавшись возле родительского дома. – Мама ведь уехала. – Вот именно, – многозначительно отвечает Эйнсли. – Это самый подходящий момент. – Подходящий момент для чего? – настороженно хмурится Малкольм. – Увидишь, – загадочно улыбается Эйнсли. Малкольм покорно вздыхает и глушит двигатель. С Эйнсли бесполезно спорить, бесполезно выпытывать. Если она хочет застать его врасплох – значит, так оно и будет. Он выходит из машины, галантно открывает перед ней пассажирскую дверь. – Послушный мальчик, – ласково говорит Эйнсли, принимая его руку. В пустом доме неуютно. Эйнсли велит Малкольму принести плед и свечи. – Итак, что мы собираемся делать? – спрашивает он, выполнив поручение. – Мы собираемся заняться любовью, Малкольм, – как ни в чём не бывало отвечает Эйнсли, разглаживая воротник его рубашки. – В подвале. Малкольму кажется, будто его сердце перестало биться. – Нет, – шепчет он одними губами. Эйнсли изящно приподнимает бровь в притворном удивлении: – Ты пытаешься отказать мне, Малкольм? Ты действительно считаешь это возможным? – Эйнс, ты ведь не знаешь… тебя там не было… не было, и слава богу! Я не допущу, чтобы ты… – голос срывается, воздуха отчаянно не хватает. – Докажи, что ради меня ты способен победить любого зверя, – властно говорит Эйнсли. – Даже твоих собственных демонов. Докажи мне это, Малкольм. Или я перестану тебе верить. Малкольм бережно берет в ладони ее лицо, заглядывает в глаза. – Пожалуйста, Эйнсли, – умоляюще шепчет он. – Пойми: я боюсь за тебя. – С тобой мне ничего не страшно, – отвечает Эйнсли. И добавляет твердо: – Докажи, что не зря. И Малкольм понимает, что сделает всё. Всё что угодно выдержит, но не допустит, чтобы ей пришлось усомниться в нём. Он лишь хочет знать… – Эйнс… зачем? – срывающимся голосом спрашивает Малкольм. – Зачем это тебе? – Считай, что это мой каприз, – беспечно отвечает Эйнсли. – Твой каприз – мой приказ, – хрипло выдыхает Малкольм, склонив голову. – Но, Эйнс… мне плевать, что будет со мной, но если тебе станет страшно – я выведу тебя оттуда в ту же минуту. Ты можешь делать со мной что хочешь, но я сделаю это несмотря ни на что. Ради тебя. – Пусть будет так, – на удивление легко соглашается Эйнсли. И Малкольм берет ее за руку. И первым делает шаг в подвал. Снова спокойный, как море в штиль, пусть в его душе и бушует смертоносный шторм, бьется тяжелыми пенными валами о грудную клетку, вышибая воздух из легких. Снова незыблемо-надежный, как скала, пусть каждый шаг – по острым отравленным осколкам собственных воспоминаний. Они любят друг друга на мягком пледе в окружении трепещущих огоньков свечей. Эйнсли всецело отдается своим ощущениям, тонет в сладкой тягучей неге любви Малкольма, чувствует ее каждой клеточкой тела, каждой фиброй души. Малкольм титаническим усилием воли заставляет себя концентрироваться на Эйнсли – на ее лице, ее теле, ее ощущениях. Мучительные воспоминания пробиваются сквозь броню, прокручиваются в голове заевшей кинопленкой. Подвал. Девушка. Ящик. О, как нравится Эйнсли сейчас наблюдать за его лицом – напряженным, сосредоточенным. В глазах Малкольма она видит почти фанатичный контроль – не только над его собственным состоянием, но и над ее. Как он и обещал. Даже сейчас, находясь в ее власти, он остается ее рыцарем, ее защитником, ее незыблемой опорой. Даже сейчас, отдаваясь ей, не теряет контроля над ситуацией. Эйнсли находит эту его черту до безумия возбуждающей. Малкольм продолжает двигаться плавно и ритмично, как бы ни пытались выбить его из реальности одно за другим вспыхивающие перед мысленным взором воспоминания. Жесткие руки отца. Сладковатый запах хлороформа. Ящик. Ящик. Ящик. Эйнсли содрогается в оргазме. Малкольм мягко выходит из нее, опускается на плед рядом, поборов желание коснуться себя. Плоть пульсирует в такт сердцебиению, требуя разрядки. Разум раскалывают воспоминания. Ни тому, ни другому Малкольм не позволяет отобрать у него контроль. Нежно гладит Эйнсли по волосам, целует светлую макушку. Она устраивается на его груди, теплая, трепещущая, живая. Подвал ничего не сломал в ее душе. И пусть Малкольм, обнимая Эйнсли, с трудом подавляет дрожь в руках, для него нет ничего важнее ее покоя. И ее удовольствия. – Приготовь блинчики, – бормочет Эйнсли ему в ключицу. Малкольм старается, чтобы смешок вышел не слишком нервным. – Конечно, Эйнс. Она обнимает ногами его талию, пока он несет ее на кухню. Руки дрожат после заново прожитых в подвале воспоминаний, но блинчики выходят, как всегда, идеальными. – Вкуснятина, – говорит Эйнсли с набитым ртом, щедро макая очередной блинчик в клубничное варенье. Малкольм неспособен сейчас думать о еде, но сцеловывает варенье с уголка ее губ и соглашается: – И правда вкуснятина, – они оба знают, что речь вовсе не о его кулинарных талантах.