Принцесса и рыцарь

– В общем, мне удалось убедить его бросить оружие, – Малкольм улыбается почти смущенно под внимательным взглядом медленно допивающей чай Эйнсли. – И всё обошлось без жертв, к счастью. – Ты сущий ангел, Малкольм, – голос Эйнсли звучит ласково, но улыбка у нее хищная, опасная. Сердце Малкольма пропускает удар в ожидании: какой изысканный сорт боли сестра приготовила для него в этот вечер? – Только крыльев не хватает, – изящное движение бровей, способное поставить Малкольма на колени, заставить всего себя преподнести Эйнсли на раскрытых ладонях, ни мига не колеблясь, ни капли не сожалея. – Исправим? – Эйнсли говорит это нарочито-небрежно. Чай допит – теперь в ее руке сверкает тонкий изящный нож с рукояткой из слоновой кости. Эстетичное, утонченное орудие пытки – под стать хозяйке. У Малкольма перехватывает дыхание от предвкушения безумного, кружащего голову коктейля его боли и ее удовольствия. – Всё что пожелаешь, – хрипло отвечает он. Не выпуская из рук ножа, Эйнсли медленно расстегивает на Малкольме рубашку, проходится по его обнаженной груди самым кончиком острия, оставляя игривые легкие порезы, сочащиеся мелкими капельками крови, точно россыпью гладко ограненного граната. Боль порхает по самой поверхности кожи – невесомая, дразнящая, почти щекочущая. Терпеть ее непривычно легко, но Малкольм знает: это лишь прелюдия перед истинной болью. Как безвестный артист, выступающий на разогреве у рок-звезды. – Не шевелись, – шепчет Эйнсли, обходя брата со спины. Малкольм послушно замирает, прямой и напряженный, готовый выдержать всё что угодно. Эйнсли медленно, мягко проводит ладонью по его коже, точно художница, оценивающая качество холста. Чувствует, как слегка напрягаются мышцы под ее рукой. Почти физически ощущает, как Малкольм готовится принять боль. Ради нее. Эйнсли не торопится. Тонкими, аккуратными штрихами намечает «эскиз». Затем постепенно углубляет ровные плавные линии, складывающиеся в сочащееся кровью изображение крыльев. Скрупулезно «прорисовывает» каждое перышко. Ее движения точны и хладнокровны, всецело подчинены ее эстетическому чувству. У Малкольма мурашки бегут по коже от осознания: Эйнсли Уитли – истинная дочь Хирурга, унаследовавшая ювелирную точность его руки, а быть может и усовершенствовавшая ее. Теплая кровь струится по спине Малкольма, бежит по рукам Эйнсли, обагряет ее тонкое белое платье – наверняка она намеренно выбрала для сегодняшнего вечера именно такое. Боль пульсирует в глубоких порезах, дергает, тянет, но Малкольм стоит ровно, ни единым вздохом, ни единым движением не выдавая страдания, не смея помешать кровавому творческому полету Эйнсли. Лишь сжимает кулаки с такой силой, что ногти впиваются в мякоть ладоней, и коротко вдыхает и выдыхает сквозь стиснутые зубы. – Великолепно… – шепчет Эйнсли, оглядывая творение своих рук. – Осталось закрепить результат. По ее голосу Малкольм чувствует, что сестра ждет его реакции. Знает: она разочаруется в нём, если он выкажет хоть каплю страха или сомнения. Но ни страха, ни сомнения в нём нет. Лишь глубокая, счастливящая покорность, что словно струится по его венам вместе с кровью, вместе с кровью стекает по спине, размазывается по нежной коже Эйнсли рыцарской присягой. Эйнсли откладывает изящный нож с костяной ручкой, берет другой, толще и тверже, и долго держит его над свечой, неспешно поворачивая лезвие в рыжем язычке пламени. Мгновения кажутся Малкольму вечностью, отмеряемые лишь каплями крови, падающими на пол. Он знает: ожидание – тоже часть испытания. И выдерживает его с честью, ни на миг не утратив спокойствия и контроля над собой. Малкольм Брайт хорошо умеет держать себя в руках. С детства пришлось привыкать. И Эйнсли ужасно нравится испытывать его пределы – лишь затем, чтобы раз за разом обнаруживать их отсутствие. Что бы она ни придумала, какую бы изысканную пытку ни измыслила – Малкольм выдержит всё без стона и жалобы. Для нее. Раскаленный нож прижимается к одному из верхних надрезов. Малкольм резко вдыхает сквозь стиснутые зубы, но остается недвижим. Неспешно, линию за линией, Эйнсли обводит кровоточащий рисунок на спине брата, каждый штрих впечатывая в его тело навсегда. Она уже предвкушает, как красивы будут шрамы, что никогда не изгладятся. Это будет настоящее произведение искусства. Малкольма выдает лишь дыхание: вдохи и выдохи становятся быстрыми, резкими, короткими, будто слишком медленный вздох рискует сорваться стоном с побелевших от напряжения губ. Но по закаменевшим мышцам не проходит ни малейшей судороги боли. Ни малейшей помехи работе. Эйнсли довольна: ее «холст» само совершенство. А ее творение приближается к совершенству с каждым штрихом. Наконец работа завершена. Эйнсли откладывает нож. – Ты великолепен, – выдыхает она, окидывая спину брата взглядом мастера, оценивающего сотворенное им произведение. Голос слегка срывается от запоздало нахлынувшего волнения. Интересно, чувствовал ли подобное их отец после очередной успешной операции… или очередного изощренного убийства? – Посмотри на меня, – приказ звучит почти как просьба. Малкольм разворачивается плавно, будто от боли не темнеет в глазах, будто каждый дюйм кожи на спине не пульсирует жаром, словно залитый расплавленным металлом. Смотрит на Эйнсли ласково и влюбленно, с неизменным обожанием целует взглядом ее сияющее лицо. – Великолепен… – повторяет Эйнсли, завороженно касаясь его лица. Под ее рукой твердая напряженная скула окрашивается кровью, капающей с ее пальцев. – Какое потрясающее чувство… – шепчет она почти в губы брату. – Будто… невероятно вкусный десерт… и восхитительно яркий оргазм… и гениальная идея для репортажа… и всё это – в один миг. О, Малкольм… Она целует его порывисто и жадно, вцепившись ногтями в израненную спину, но не вырвав ни стона. Малкольм отвечает на поцелуй как всегда бережно и мягко, а его руки обвивают талию Эйнсли с немыслимой нежностью. И от этого контраста Эйнсли становится еще жарче, точно она сама обрела крылья и подлетела к самому солнцу. Этому жару необходимо дать выход. И, отстранившись, Эйнсли спрашивает с хищной невинностью: – Потанцуешь со мной? – Всё что пожелаешь, – повторяет Малкольм, прижимая к губам ее окровавленные пальцы. Они кружатся в вальсе под мягкую медленную музыку, босые, захлебывающиеся в океане чувств, охваченные эйфорией и перепачканные кровью. Ее рука на его спине длит агонию, тянет ее, как теплую карамель, и Малкольм с усилием концентрируется на летящих движениях танца, не позволяя себе целиком провалиться в боль, не позволяя вселенной сузиться до ее сияющих глаз и терзающих пальцев, как бы отчаянно ему этого ни хотелось. Их сплетенные пальцы скользят от крови. Им обоим непременно придется принять душ, прежде чем продолжать вечер. Малкольм знает: это станет очередной пыткой. Но пока он всецело растворяется в пытке танцем, ведет Эйнсли бережно и плавно, в совершенстве выдерживая роль идеального партнера, пусть боль выстреливает в истерзанную спину при каждом движении, а малейшее натяжение кожи отдается мучительной пульсацией глубоко в рассеченной выжженной плоти. – Ты – лучший партнер, – многозначительно улыбается Эйнсли. – Лишь потому, что я с тобой, – галантно отвечает Малкольм, отвешивая сестре мучительный, открывающий раны поклон под последние тихие аккорды. Даря друг друга короткими мягкими поцелуями, они медленно избавляют друг друга от одежды. Залитое кровью белое платье плавно опускается на пол, точно шелковыми пенными волнами омывая ноги Эйнсли. Как бы ни был Малкольм истерзан болью, он не в силах скрыть возбуждения при виде нее – живой, трепещущей, настоящей. Эйнсли ощущает, как напрягается его плоть, когда она тянет за ремень его брюк. Но она не касается его. Ее не интересуют такие незначительные пустяки, как его разрядка. Его – тоже. Вместе они шагают под упругие струи душа, обнаженные и словно выжженные изнутри немыслимым спектром чувств. Малкольму кажется, ласковая теплая вода словно вскипает на иссеченной жгучими рубцами спине, но он выносит боль молчаливо и покорно. Бережно смывает с тела Эйнсли свою кровь, засохшую темными багровыми пятнами на тонкой молочной коже. Зацеловывает ее, влажную и разгоряченную, оставаясь безгранично нежным, как бы ни терзала вода израненную спину. Заворачивает сестру в большое мягкое полотенце, не давая замерзнуть, и подхватывает ее на руки, унося в сторону спальни. Эйнсли взбудораженно обхватывает руками его шею, цепляя ногтями высеченные на спине крылья. Целует жадно, до крови кусает его губы. Малкольм укладывает ее на постель, не разрывая поцелуя – не ему решать, когда им прекратить. К тому же, будь его воля, он бы не прекращал никогда. Полотенца летят в сторону. На белых простынях расцветают кровавые кляксы – раны на спине Малкольма мучительно открываются при малейшем движении, на каждое сокращение мышц отзываются рвущей болью, точно у него и впрямь начинают расти крылья. Но он продолжает целовать Эйнсли с мягкой, бережной нежностью. Его боль – только его. Никогда Эйнсли не ощутит на себе ни малейшего ее проявления. Малкольм может сколько угодно корчиться в безмолвной агонии, но всё это – лишь внутри. Его руки всегда останутся нежными, губы – мягкими, касания – осторожными. По-другому с Эйнсли нельзя. По-другому Малкольм и не желает. В движениях Эйнсли – едва заметные намеки на ее желания. Горе Малкольму, если он их не считает. Но он всегда считывает безупречно. Повинуясь легким порхающим касаниям ее пальцев к его истерзанной спине, скользящим чуть сверху вниз, – каждое точно язычок пламени, игриво лижущий свежие рубцы, заставляющий их вспыхнуть такой болью, что в глазах на миг темнеет, – Малкольм медленно спускается поцелуями ниже, неустанно отвечая нежностью на боль. Мягко обводит кончиком напряженного языка ее затвердевшие соски, покрывает живот легкими, почти дразнящими поцелуями, с наслаждением ощущая, как учащается дыхание Эйнсли, как она выгибается нетерпеливо под его ласкающими губами. Тонкие пальцы впиваются в спину чуть сильнее, заставляя Малкольма на миг задохнуться от выстрелившей в свежие раны боли, и он плавно опускается между бедер Эйнсли. Первое легкое движение языка – и ногти сестры вонзаются в его спину, обдирая остатки уцелевшей кожи, заставляя раны вновь открываться и кровоточить. Перед глазами вспыхивают черно-багровые пятна, но Малкольм терпеливо продолжает свою пока еще медленную, почти невесомую ласку. Он не торопится, раскрывает перед Эйнсли все грани удовольствия, лижет плавно и ритмично, пока его спина плавится от боли под ее руками. Малкольм великолепно изучил тело своей возлюбленной сестры и беззастенчиво пользуется этим, наслаждаясь каждым ее стоном, ощущая, как каждое движение его языка приближает ее к оргазму. Приближаясь к пику, Эйнсли возбужденно закидывает ногу на спину брату, потирается пяткой о собственноручно выжженное крыло. Его выдох – совсем чуть-чуть резче положенного – приятной щекоткой проходится по ее клитору. Вот оно, доказательство его боли. Но Малкольм не прекращает ласку, ни одному движению языка не позволяет оказаться неловким, рваным, выпасть из нужного ритма. Вот оно, доказательство его любви. По телу Эйнсли прокатывается волна удовольствия, пальцы судорожно сжимают кровавые крылья на спине брата. Малкольм мягко обнимает сестру, плавясь в агонии, но думая лишь об Эйнсли, лишь о ее удовольствии. Плавно скользнув выше, он опускается на постель рядом с ней, без раздумий откидывается на истерзанную спину, безропотно принимая терновые шипы боли, вонзающиеся в нее при малейшем касании, – ведь Эйнсли наверняка захочет спать на его груди. И Эйнсли вздыхает расслабленно и умиротворенно, перекатывается сонно, устраиваясь на груди Малкольма, безжалостно вдавливая его кровоточащую спину в белые простыни. И Малкольм обнимает ее осторожно и невесомо, измученный и счастливый, с благодарностью принимая боль ее объятий. Любую боль от нее принимая с радостью – лишь бы была довольна; лишь бы была рядом. Бессонная ночь тянется мучительно-долго, счастливяще-долго. Простыни пропитываются кровью, присыхают к спине, причиняя еще больше боли, но Малкольм не смеет шевельнуться, ведь Эйнсли спит в его объятиях доверчиво и безмятежно, совсем как в далеком детстве, когда после долгого дня она засыпала на заднем сидении машины в надежных руках старшего брата. Малкольм нежно перебирает ее волосы, невесомо касается губами светлой макушки, бесконечно счастливый оттого, что повзрослевшая Эйнсли выбрала всегда засыпать в его руках. – Доброе утро, – бормочет Эйнсли ближе к полудню, сонно чмокнув брата в щеку. – Что на завтрак? – Что захочешь, – улыбается Малкольм. – Тогда шоколадные панкейки, – решает Эйнсли, выпуская его из объятий. И прибавляет, чуть подумав: – И ананасы в шампанском. – Ананасы в шампанском на завтрак? – хмурится Малкольм. – Не смотри на меня так, это всего лишь десерт, – отмахивается Эйнсли. Малкольм вздыхает, зная: с сестрой бесполезно спорить. Но про себя решает, что разделит с ней порцию. Пока Малкольм готовит завтрак, Эйнсли нежится в постели, перебирая в памяти, точно бусины в украшении, кровавые мгновения вчерашнего вечера. Алые крылья, распахнутые на спине брата, так и манят прикоснуться, и Эйнсли выскальзывает из-под одеяла, подходит к нему со спины, проводит кончиками пальцев по созданному ею рельефу, прослеживая невесомыми прикосновениями чуть подсохшие багровые рубцы. Малкольм напрягается под ее руками, но Эйнсли знает: он и мысли не допускает отстраниться. Он продолжает как ни в чём не бывало готовить завтрак, пока Эйнсли придирчиво изучает каждый штрих своей великолепной работы, каждого шрама касается легко и болезненно, точно разряд тока посылает. – Ах, Малкольм, ты настоящее произведение искусства, – удовлетворенно вздыхает Эйнсли. Они оба замирают в этом болезненно-эстетичном миге. Эйнсли наслаждается своим творением. Малкольм наслаждается ее наслаждением. А потом… – Эйнсли! Малкольм! – раздается с нижних этажей знакомый голос. – Мама, – одновременно произносят они, обмениваясь понимающим взглядом. Следующие полминуты они проводят, торопливо одеваясь и избавляясь от следов крови, точно сообщники, скрывающие преступление. Впрочем, к внезапным приходам матери обоим не привыкать, потому Эйнсли и Малкольм встречают Джессику в несколько растрепанном, но вполне пристойном виде. – О, ананасы в шампанском, – замечает Джессика, проходя на кухню. – Можешь взять мою порцию, – предлагает Малкольм, галантно отодвигая для матери стул. – Ты настоящий джентльмен, – улыбается Джессика, ласково потрепав сына по щеке. – Да, он такой, – лукаво соглашается Эйнсли, обнимая брата со спины, когда он отворачивается, чтобы снять с плиты последний панкейк. Едва подсохшие шрамы прошивает болью, но Малкольм не позволяет себе вздрогнуть. Плавно, чтобы Эйнсли не восприняла его движение как попытку стряхнуть ее руки, разворачивается к столу, ставит на середину блюдо с шоколадными панкейками. Так же плавно выпрямляется, на миг накрывает ладони Эйнсли своими – безмолвное «продолжай, сколько пожелаешь». И отодвигает стул теперь для нее. – Ладно, завтрак готов, – чуть неловко улыбается Малкольм. – Ты прелесть, Мэл, – Эйнсли целует его в щеку и, скользнув за стол, берет первый панкейк. На миг разворачивается к брату, многозначительно подмигивает ему и повторяет: – Просто прелесть.