Принцесса и рыцарь

Узкий кожаный ошейник. Такой легко спрятать под глухим воротником рубашки. Идеально гладкий снаружи. А с внутренней стороны – покрытый короткими острыми шипами, раздирающими кожу при малейшем движении. Малкольм носит его, не снимая, как обручальное кольцо. Гоняется за преступниками. Составляет профили. Ведет допросы. Ужинает с мамой. Сопровождает Эйнсли на благотворительных балах. Даже в редкие часы поверхностного беспокойного сна ошейник остается на нём. А стоит Эйнсли нажать неприметную кнопку на своем фитнес-браслете, как Малкольм получает разряд тока. Тем сильнее, чем дольше она удерживает кнопку. Эйнсли любит делать это в самые неожиданные моменты. Когда они гуляют по набережной со стаканчиками ароматного дымящегося кофе. («Не вздумай разлить!») Когда танцуют вальс на балу. («Не смей сбиваться с шага, на нас все смотрят!») Даже во время семейных ужинов. («Надеюсь, ты не допустишь, чтобы мама думала, будто с тобой что-то не так?») Малкольм не допускает. Не позволяет телу дернуться в конвульсии, каким бы сильным и долгим ни был удар. Не позволяет боли отразиться на лице, хотя кажется, будто каждый шип ошейника превращается в оголенный провод, шею обвивает удушающий раскаленный хлыст, а из легких вмиг выбивает весь воздух. Малкольм Брайт хорошо контролирует свое тело. А Эйнсли Уитли любит проверять этот контроль на прочность. Где бы Малкольм ни был, чем бы ни занимался, он продолжает чувствовать власть Эйнсли на своей шее – в каждом уколе шипов, в каждом электрическом разряде. И каждую рану, каждый удар током принимает с благодарностью. Ибо каждая ссадина заявляет о его принадлежности Эйнсли. Ибо в каждом нажатии кнопки на фитнес-браслете бьется ее небезразличие. Лишь когда они остаются наедине, Эйнсли снимает с брата ошейник. Невесомо порхнув кончиками пальцев по израненной шее, целует кровоточащие ссадины. Эти поцелуи приносят боль, но Малкольм терпит ее с благодарностью. Каждый краткий момент нежности Эйнсли сохраняет в сердце, как великую милость. Каждое ласковое прикосновение к пульсирующим болью ранам принимает как драгоценный дар. Иногда Эйнсли снимает ошейник не сразу. Долго, до усталости в пальцах, вдавливает кнопку, в одной руке зажав браслет, а второй нежно гладя напряженное лицо брата. Малкольм льнет к ее ладони, точно верный пёс, изголодавшийся по ласке хозяйки. Ее пальцы обводят линии его скул, безмолвно приказывая расслабить челюсть – и Малкольм немыслимым усилием подчиняется, хотя его шею снова и снова пронзают тысячи голубых молний. Эйнсли легонько касается напряженной складки меж его бровей – и Малкольм покорно разглаживает ее, загоняя боль в самую глубину, в самую сердцевину своего существа, туда, где сестра не сможет ее увидеть. Не отрывая взгляда от темных глаз Эйнсли, Малкольм бережно обхватывает ладонями стиснутую на браслете руку, нежно поглаживает давящие на кнопку пальцы. Ток бежит по его телу уже без перерыва, рассыпая по натянутым нервам жгучие искры боли, и каждый разряд Малкольм принимает, лаская имя Эйнсли на устах. Тело рвется изогнуться в рефлекторной конвульсии, но Малкольм сдерживается, продолжая неподвижно стоять на коленях, нежно сжимая карающую его руку в своих. Он может причинить боль себе, подавляя судорогу – в кровь прокусить губу, стиснуть кулаки, вогнав ногти в ладони. Но ей – никогда. Ее рука покоится в его ладонях точно в колыбели, мягкой и безопасной. Его губы двигаются мягко, осторожно, когда она дарит ему поцелуй. И позже, когда он, по-прежнему пронзаемый электрическими разрядами, поднимает ее на руки, она знает, что он не споткнется, не сожмет ее слишком сильно – останется ее надежной, незыблемой опорой, какую бы боль она ему ни причиняла.