Хальбгот: Черное солнце

Семья – жрать сопли в поварешке, залитые мамиными слезами. Засыпать под ругань из-за стены, ибо она не объясняет, а он не догадывается. А еще он орет, а она не понимает, почему нельзя быть спокойным. Вокруг ползаешь ты, потому что использованный контрацептив разорвался так же, как ткани от волшебного отцовского удара наотмашь. Смотришь в окно, когда просыпаешься в школу, полчаса сидишь в одном носочке. И смотришь, как встает пыльное солнце. Светит на гематому. Деревянный дом терпит редкое тепло. — Дема, — мягко зовет родной голос. Нежно рука опускается на голову. Семилетний мальчишка сдерживается от того, чтоб не прильнуть. Не по-мужски. — Мой хороший… — Да, мам? — натужно звякнул фюрский ребенок. — У тебя появится сестра, — с поступившими слезами сказала чистокровная центральская женщина. Мальчик внимательно смотрел на мать. Нахмурился, чуть наклонил голову. — Правда-правда, — шептала русоволосая, колупая пальцы. — Точно? — Мы очень ее хотели, — смахнула слезинки матушка. Широко улыбалась. — Будешь старшим братом. Плечи задрожали. Уголки губ тянулись вверх. Дема фыркнул, соскочил с кровати. В одном носке да трусах. Поднял руку вверх, тыча указательным пальцем в потолок. Важно надулся. — Тогда я буду ее в руках держать! И убираться буду! И все-все делать буду! — громко заявил Деметрий, улыбаясь во все свои кривоватые зубы. Для Деметрия любовь родителей – солнечная резина из зубов до ушей и счастливая фраза о том, какой же он получился замечательный сюрприз. Из всех жил старается заслужить похвалу и лишний раз умаслить барабанную перепонку. Новый, незнакомый человек в семье не был случайным даром. У сестренки что-то с носом – свистит на выдохе и тяжелее вбирает воздух. Бледная и мягкая, как свежий снег за городом. Глаза серые и грустные. Плотное сложение. Мальчик находил тысячи нюансов, чтобы сказать матери, что он ни капли не похож на кроху в люльке. Все свободное время фюрский ребенок тратил на пребывание рядом. Играл. Таскал. Любил. В понимании Деметрия, безусловная любовь – несмотря на болезненное ощущение непохожести с образом в голове, дарить лучи поддержки и защиты. Маленький Кольрауш крошил зубы об озлобленных сверстников и собирал мусор разной степени ценности, чтобы накопить на маячащие в будущем прогулки. Ребята считают, что у Деметрия много денег, поэтому нужно их выбивать, а еще он болдырь, а его мама – чернильница. Карманных денег не давали, несмотря на то, что дворянская семья может позволить себе нечто большее. Деревянный дом в Централе, к примеру. Мама чем-то занималась на работе, отец тоже, поэтому малышке уделял внимание старший. — Маменька, почему у нее нет имени? — тихо бухтел мальчик, дабы не будить уснувшего малыша. — Мы решили, что не дадим, пока не убедимся, что она не попадет на санхейм, — нервничала сильно пополневшая женщина. — Но мне ведь дали, почему вы ей не даете?! — Тише, Дема, а то разбудишь, — нахмурилась мать. — И не задавай глупых вопросов. Поспешно вышла. Мальчик смахнул влагу с лица и тяжко глядел на сестру. Деметрий боролся с амбивалентным ощущением. Он глупый и всегда задает вопросы, но без них он ещё больше ничего не знает. Что роднее отцовского ремня для фюрского мальчишки? — Пепел, — прошептал хилый старший брат, опустив руку к дергающейся во сне малышке. — Я буду звать тебя Пеплушка. Я обязательно узнаю, как хотели назвать тебя мама с папой. Меня мама тоже Пеплушкой называла, а теперь я вот Дема. Тяжело вздыхал Деметрий, пока ему не перехватило дыхание объятие. Руку сжимало маленькое существо. Вокзал место труднопроходимое. Деметрий бежал средь людей. Его должен был встретить отец и Пеплушка, но никого похожего на них так и не обнаружил. Волнение гоняло из одного здания в другое. Подытожив, что все просто забыли, злобно отправился до дома. Обида рассеялась, когда Деметрий увидел у ворот кровь на снегу. Свет в окнах горел. Дема аккуратно вошел. В гостиной плакала мама, Пеплушка смотрела в одну точку, не моргая. — Мама, что случилось? — с дрожью проговорил мальчик. — Папа вышел с ней, а на него набросились. Эта даже не пискнула! — в истерике кричала мать, агрессивно взмахивая руками в сторону ее же дочери. — А где папа? — Увезли уже, — успела сказать женщина, как тут же пропала в новой волне истерики. Деметрий знал только то, что отец – клеврет из подмножества «Хунтер». Распутал много гнусных дел и поймал много плохих дядь. Еще он наполовину Восток. От него достались толстые, неаккуратные брови. Но судя по тому, какой поставленный кулак у отца – Деметрий не зря ходит на подготовки. И, все же, элемент неожиданности оказался сильнее. С тех пор сестра замкнулась. — Мама сказала, что я молодец, но с кривыми руками, — гордо делилась Пеплушка. Совсем недавно ей исполнилось пять лет. — Мама да, любит так, — сжал челюсти Деметрий, удерживая ладошку. Вагон равномерно постукивал. За небольшим окном небо на проволоке тянуло размятые облака. — А ты мне покажешь, где ты в санхейм играешь? — Конечно, оно же рядом с моей школой. Я тебе еще много что покажу, — хотел было улыбнуться Дема, да вновь увидел метку. Из-за нее даже пятилетие не праздновали. Виляла ногами, покачивалась, смотрела в окно с приоткрытым ртом. Деметрий отчаянно представлял, как она бьет из последних сил до последней слезы другого меченого. А она искренне спрашивала на подготовительных, почему надо бить людей, ведь им больно. Им больно. Зачем. И плакала. Безнадежная. Старший дернулся от испуга. Плохо так о сестре думать. Тихие остановки для подбора туристов закончились. «Доброе утро дамы, господа, и фюрские дети…» - фраза, которую часто слышит парнишка, добираясь до главного города. — Что такое Айзен и Цинн и последнее сложное словосочетание? — Пеплушка озадачилась и решила озадачить спутника. Деметрий важно надулся. — Это наш родной, до введения общего языка Коллегией. У нас все города названы в честь ресурсов, которые там добывались. «Фюер им хецзен» на нашем – «огня в сердце» на общем, — старался не умничать мальчик. — Ничего не поняла! — радостно улыбалась девчушка. Деметрий тяжело вздохнул. — Это часть нашей культуры, мы это в школе учим. — Фюф! — чуть ли не подпрыгивала младшая. — Фюер, — понимая, что сейчас у сестры озорное настроение, Кольрауш нахмурился и серьезно проговорил слово. — Фюфер! — хихикала Пеплушка. — Ужасно, — помотал головой и улыбнулся брат. — Как хорошо, что ты не пойдешь в школу. Тонкая рука парня упала на макушку хохотушки и потрепала ее. Все свои накопленные деньги Кольрауш отдал на то, чтобы купить лучшие впечатления сестренке. Это был последний день, когда Пеплушка может позволить себе беззаботность.