Хальбгот: Черное солнце

Деметрий не очень хотел шагать стопами отца, боясь получить клеймо «Кольрауш младший», но выбирая между мучениями и лицами под ногами, мальчик принял решение. Так он поздно заполнил документы на вступление в военное отделение школы. Пока он подписывал, визави сидящая свинья то и дело похрюкивала о маленькости фюрского ребятенка. Купить вещи на обучение не хватило сбережений. Происхождение Деметрия произошло в забытом пространстве, которое занял страшного вида человек. Седеющего мужчину потрепало на службе, судя по морщинам и взгляду убивца. Полукровка внимательно смотрел на так себе подвал, любовно оборудованный атрибутикой. — Что-то нужно? — отвлекся от борющихся тренер. — Хочу заниматься, — нахмурился, чтобы казаться серьезнее, Деметрий. — Чего ты тогда не заполнил документы вовремя? — подходя ближе, спросил мужчина. — Хочу в академию, — продолжил школьник. Наставник десятка ребят задумался. Оглядел важного парня, на несколько секунд закрыл глаза. — Ну, иди, переодевайся, — мотнул в сторону раздевалки централец и вернулся к мальчишкам, неумело бьющим друг друга. Деметрий механически последовал указу. Пришел обратно. В майке, трусах да носках. Смешки сердили не Кольрауша, а мужчину, скрестившего руки на груди. — Я сказал переодеться. — Это моя форма. — Я сказал переодеться, а не раздеться. — Противник может быть хоть голым, вам в новинку будет. — Кольрауш опять чудит, — засмеялись ребята. — Ну как меченый! — В раздевалке есть форма, лучше тогда ее надень, на носках скользить будешь. На следующий заход щуплые плечи Деметрия похлопали. — В академию, говоришь, хочешь? — задумчиво сказал наставник. — Да! — Убьют же тебя – маленький, щуплый… — Пусть попробуют. Тренер хмыкнул, отошел слегка. — Лицо у тебя фюрское. Остальное в порядок приведем. Вытянешься что в высь, что в ширь. С кем бороться будешь? — Вот с этим хочу, — Деметрий ткнул на балагура у ринга. Эталонный централец: плечистый, возвышающийся. — Да ты что!? — воскликнул тот. — Он точно тебе сотрясение оставит, раньше всех ходить начал. Не страшно? — Нет. — Продержишься, пока стоп не скажу – будешь ко мне ходить. Кивнув условиям, Деметрий почувствовал, как ребра сжали органический двигатель. Он называет это состояние «столкнулся с последствием своих решений». Тем не менее, юный Кольрауш уверен в том, что есть только его идеальные решения и решения остальных. Его решения заведомо правильны, даже если он о них может пожалеть. Вот сейчас, он стоит, снегу подобный, овладевший мурашками. Мужчина никогда не должен сожалеть о том, что принял какое-либо решение. Деметрий сталкивался с битыми бутылками, палками и даже ножами, стараясь сохранять гроши. С кулаками тем паче. Правда парень не бьет первым, а предпочитает ускользать от нападок. Кольрауш как всполох – вылетает из-под траектории ударов, спешит щелкать пальцами и шаркать пяткой о голень, чтобы потоки ветра помогли ему. Деметрию повезло так же, как и присутствующим с ранним получением даров элементалей. Магия удивительная вещь в Хальбготе, она естественная часть жизни, ты можешь воспользоваться огнем, чтобы противник исчез, но приятнее унизить кулаком. Да и на самом деле уже давно никто не готовит драться с тебе равным. Все учат драться с меченым. Схлопотав по лицу, Деметрий терпел яростные кулаки оппонента, закрываясь, как позволяла ситуация. Сигнала «стоп» не наступало, но паренек верил, что скажут. Сжав зубы, быстро наждачкой пройдясь по голени, нога влетела в опору противника, заставив того упасть. Нашел в себе силы лишь приподняться и сделать пару шажков на коленях к нему. — Стоп! Дема улыбнулся, смотря на ошалевшего пацана. Тот нахмурился, затем хмыкнул. — Ну ты Кольрауш, конечно, да, — поднялся здоровяк, затем хлопнул по плечу Деметрия. — Я Сема. — Деметрий, — выдохнул удивленно школьник. — С этого дня ты готовишься вместе с остальными, — вмешался мужчина. — Подойдите. Сема, он же Семион Баур, будучи довольный битвой, решил, что будет за Деметрия горой стоять. Оправдал он это тем, что Дема – настоящий мужик. Больше забрать парочку монет никто не хотел, опасаясь новоявленного дружка. Преисполняясь в социальной адаптации, Кольрауш старался перенимать все знания от учителя и нести к Пеплушке. Та сидит сейчас в комнате после того, как мама обнимала, а затем выкинула. У мамы такое бывает. Она скажет, что ты лучший, затем скажет, что ты - мразь. Скажет что ты умный, затем обзовет идиотом. Скажет что ты любимый, но как же ты бесишь. Но мама может хладнокровной мантикорой ужалить в шею и даже не покричать. Хуже, когда уволенный отец швыряется чем-нибудь, орет и разносит тебя ремнем, подзатыльником, тапком, внушая, что ты заслужил. Наставник по борьбе недоволен состоянием ученика, ибо тому на скамейку сесть тяжело. С появлением метки Пеплушку то и дело мотают, сжимают криком и лишают банальных вкусностей. Хотя бы не бьют. По мнению родителей, сильно хватать за руку и отшвыривать, восклицать, как ты заебала, стучать по другим предметам – не рукоприкладство. Мальчик не спорит и не встревает. Родители – закон. Единственное, что может сделать Деметрий – готовить к санхейму потерянную сестру. Пеплушка оказалась не тем, о чем все думали. Ни хорошей, ни милой, ни желанной. Она хочет поиграть с детьми, но завидев шрам от когтей родители подрываются и зовут домой своих ребят. Плачет в песочнице, стучит лопаткой. — Почему все убегают, когда я прихожу? Почему никто не хочет играть со мной?! — вопрошала истерично девчонка. — Ну, они, наверное, спать идут. Дневной сон! — неловко улыбался Деметрий. — В четыре часа? Централь – холодная белая пустыня. Здесь либо продрогнешь от стужи, либо слегка расстегиваешь тулупчик. А еще почти нет игровых площадок. Вместо шума детей в ушах стоит равномерный грохот и отдаленный визг приближающихся локомотивов. Что-то странное творится в мире, где не слышны голоса маленьких людей. По дорогам прогуливаются патрули военных в пленительной черной форме и с колотушками. Почему-то, чаще всего, им плевать на то, какое бесчинство может происходить. Поголовно подрываются только под конец длани. Как объяснял отец, делают так, потому что отчитываются, какие они молодцы. Всех устраивает такой расклад, оттого получают тринадцатую зарплату. Отцу, боровшемуся с несправедливостью, приходили черные хлеба, венки, в конце концов, кулаки. Написать донос не получится, потому что бюрократия нагнет раньше, чем до нужного адресата дойдет листик. Люди в коллегии магов стараются добиться адекватного восприятия фюрского народа. Этот же фюрский народ обожает слушать новости о том, как на границе забомбили огнем роддом, в котором было слишком много меченых. Обожает слушать, как их страну боятся. Ни о комфорте, ни о  сострадании, ни о новых технологиях. Единственное, что интересует – боятся Централь или нет. Вот что важно. И раз в двенадцать дланей, как там санхейм проходит. Деметрий пожил здесь совсем немного, но выделил основное: здесь тебе не больно, но жизнь уходит. Здесь ты живешь, под собой не чувствуя земли. Здесь ты живешь и твою речь не слышно за шаг. Здесь нельзя все. Даже лекарям здесь страшно не за больных, а за то, что скажет начальство. Тебе нельзя думать, как хочется. Нельзя чувствовать то, что хочется. А что предписано на уроках, и о чем говорит коллектив добрых людей под присмотром клеврета – обязан. Тут нужно молчать, ведь тогда ты хорошо себя ведешь. Покуда же твоя речь звучит, то должна без мысли, в потоке, заученная – тогда фюрскому преподавателю все будет нравиться. Здесь ты живешь, и тебе нельзя жить. Людоеды-любители говорят, что народ реализуется не в труде, не в любви, не в сексе, не в книжках, ни в хоккее – в войне. Все воюют с мечеными. Раз воюют с мечеными, будут и с другими. Кольрауш думает, что он так же живет в концлагере, как в будущем будет жить Пеплушка. Подготовка к военному делу в школе выворачивала ступни и била по затылку жестче палки. Кривые зубы мальчишки крошили друг дружку, а глаза заплывали синими шарами. Наставник сам дерется. Оставляет после занятий. Заставляет бить сильнее. За спиной этого человека погоны клеврета из подкласса «Кирасир». — Я устал! — рухнул на пол парнишка, не выдержав стоять на кулаках. Он отставал от остальных. Другие ребята называют его недоразвитым. Не дождавшись упреков, он снова поднялся в стойку, выдавливая воздух. — Я устал… устал… — Приятно, раз повторяешь? — бывший клеврет стоял, скрестив руки на груди. Постепенно седеющий мужчина усмехнулся, когда мальчишка фыркнул. — Меня бесит, — старался унять дрожь Деметрий. — Другие видят гору. А ты верх ямы. Кому легче? — почесал бороду наставник. — Кому в гору. — Вылези сначала. Отдых. Тельце пало, вытянулось. — Раз хочешь в клевреты, обязан работать больше других. Ты выбрал одну из двух болей. Боль дисциплины. Кстати, хорошо ешь? — Меня кормят, — повернул голову краснючий Кольрауш. — Я спрашиваю. — Да, — кивнул ученик. — Так держать, — встал на колено наставник, похлопав по спине паренька. — Пройдись, подыши. Поднялся и пошел кругами. Вытягивался и будто бы сбрасывал с себя воздух. — Моя сестра, — вдруг выдал мальчик. Мужчина нахмурился. — Ты из-за нее так ко мне подбежал тогда? — Да, — потерянно продолжал Деметрий. — Меченая. — Ты ведь Кольрауш, твои родители явно что-то придумают, чтобы не отдавать ее. — Я не уверен. — Может, приведешь сюда? — Ее не отпускают, — защемило голосовые связки Деметрию. — Принял, — вздохнул бывший клеврет. — У меченых должно быть мужество прожить свою жизнь до конца. И у тебя тоже. Мальчик остановился и уставился на наставника. Внутри половицы будут изнывать под ступающими ногами, а дубовые балки сдерживать опустошение маленького человека. Разговор не принес облегчения. Пальцами стискивая края подушки, Деметрий размышлял, что людей принимает такими, какие они есть, только мать – сыра земля. Смерть не казалась страшной ввиду вездесущности, а опасности устраняются игнорированием. В школе проповедуют огонь в сердцах. Мальчик в груди ощущал лишь пламенный рубец, агрессивно ноющий при каждой подаче крови. Взрослела рана, натягивая эмпатию на весь мир. Мучаясь быть плохим, пока что Кольрауш протыкал себя виной от шеи до кончиков пальцев. Сухая логика вышвыривала ненужные отголоски. Наставник говорил: «Когда кажется, что впереди нет ничего, кроме боли, бесконечных проблем и чувства вины – победа близка». Деметрий так и не схватил за столько лет эту рядом ходящую победу. Все что-то парафинит. Единственная победа, которая пришла к нему в руки – эмоциональная, но бесчувственная. Парню нравится драться, говорить гадости и умничать. Выполняет, чтобы не что-то совершить, а чтобы что-то почувствовать. Удовлетворение. Боль. Превосходство. В общую картину мира как-то все не вписывалась Пеплушка. Лишняя. — Выходи, пока не пришли, — открыл подвал Дема, зазывая к себе сестру. Оглушенная каплями дитя в ужасе смотрела на брата, забинтовавшего себе руки. — Я тебя накормлю и мы пойдем заниматься, — дрожащим тоном говорил он, очень тихо. На нее много кричат и она столбенеет от легкого повышения градуса в речи. — Я нарисовала, — виновато проговорила Пеплушка, подбегая к Деме. Протянула мятый кусок бумаги. Серый карандаш мягко пробегал по спрятанному все это время. Маленькая она, с короткими ручками. Чуть выше он, с большой головой, без улыбки, широкий и с короткой левой рукой. Еще выше мама, с длинными волосами, типичной улыбкой и короткими культями. И отец. Самый высокий. Руки длинные, типовая улыбка, огромные кисти. — Я хотела, чтобы вам понравилось, — тихонечко прервала тишину Пеплушка. Деметрию сжало ребра, отчего воздух судорожно вышел изо рта. Инстинктивно девочка сжалась, затем в непонимании мотала головой, видя, как брат пытается сдержать плач. — Ты молодец, — у него упала капля. Ни одной более. Смотрит. Не реагирует. Ждет, когда ей скажут «но». Старший вопросительно посмотрел на меченую, а та широко улыбнулась. — Я покажу маме, пойдем давай, тебе же тут холодно, согреешься хоть наверху. Потом заниматься. Хорошо? — Ты сделаешь горячую воду? — Конечно, я тебе сейчас вообще покушать сделаю, ты же ничего не ела сегодня, а уже обед. — А почему ты не в школе? — Выходные. Давай, пошли. Кроха пыталась делать то, что говорит Деметрий, но часто не понимала, что от нее хотят. Разминает кулаки, глядит на нахмуренного брата. — Мне очень нравится разбирать и собирать вещи, — начала Пеплушка. Дема приподнял брови. Как она может рассуждать всерьез о том, что ей нравится, а что нет? — Как грани стыкуются, углы подходят к друг другу, какие разные бывают соединения. Когда мама и папа забывают про меня, мне удается поиграть с твоим металлическим конструктором. Я так кран сделала! Он, правда, не крутился, потому что не было нужной детальки, но он опускал веревочку и мог крюком что-то взять… — В санхейме тебе это не понадобится, — отрезал Дема, отчего оторопела сестра. — Но… — К сожалению это так. — Я хочу собирать паззлы и строить штуки, — глаза покраснели, а голос дрожит. — Ты должна заварить свой гнев в прочный сплав, — до белых костяшек цедил Деметрий. — Зачем? — Да почему ты так любишь этот вопрос!? — крикнул парнишка. Пеплушка сжалась и уставилась в пол. — Затем! Затем, Пеплушка! Ты должна будешь выбрать, не жить тебе или ненавидеть! Не жить или ненавидеть! Никаких конструкторов, никаких объятий, только ты и лица, которые надо раздавить! — Я не хочу, Дема, — плакала девочка, захлебываясь в дорожках слизистых выделений. — Ты должна, иначе не выживешь. — Я и так стараюсь всем нравиться, но всегда что-то не так. — Дак ты не сможешь всем понравиться! — Лучше никогда ни с кем не сближаться мне, — рвала свои сухожилия и лопала капилляры на руках Пеплушка, роняя еле слышные слова. Деметрий был строго убежден в правильности уничтожения ума и своеволия. Внутренний великий тиран – Коэля предполагал, что это жизненно необходимо. И он просто смотрел. — Что ты чувствуешь? — Я… — истерично вдохнула девчушка, сдерживая судороги. — Тело съежилось, потемнело, все скрутило, больно. Старший брат подошел ближе, опустился на колени и положил руки на ее плечи. В ее глазах не было ничего, кроме жара. — Запомни это чувство. Оно спасет тебя в санхейме. А я научу тебя что делать, когда ты испытываешь это. И чтобы было больно уже не тебе, а другим. — Я очень сильно хочу что-нибудь сломать… — Запомни эти ощущения. Ты слишком умная для своего возраста. Не ищи логику в мире, где основа жизни в государстве – унижение, где всю жизнь надо мучиться и страдать, где сжигают роддома с мечеными и держат концентрационный лагерь, считая это нормальным. — Что мне делать? — Ты должна выбрать в своей жизни одну из двух болей – боль дисциплины или боль сожалений. Боль дисциплины исключает неудачников. Ты должна будешь бороться со страхом и пытаться его побороть. Если ты боишься – хорошо. Ты живая. Я скажу тебе вот, что я понял сам – убивать из страха нельзя. Но в санхейме убивать из страха нужно. Тебе нужно играть. А я помогу тебе подготовиться. Поэтому я тебя тут тыкаю и унижаю, пока родители не видят. Мальчик размышлял, каково жить вне контекста. Ни щелкнуть включатель, ни сделать покушать, ни спотыкаться на льду. Ни зажечь щелчком фонари, ни позапускать самолетики, ни сходить в школу возле железнодорожной прямой ветки, ни повыводить кирпичом клетки, ни поругаться на граждан, лохматые псы которых ставят на углах метки. Деметрий видел деревья Востокса, пустоши Степей, море, которое облюбовали люди Югса. У него дома рельсы, снег, обсидиан и небо, решившее бесконечно быть голым. Единственное, что запомнит сестра – яд в воздухе, венозную сетку железных дорог, цензуру гор, за которой не видно голубого простора и светящегося апельсина. Еще бесконечные гармошки панельных зданий и входов в запутанную сеть клоповых землянок. Меченый из Централя знает, что у него есть нейтральная страна, где тропинка, лужок и колодцы вверх – все ему. И не родное. Эта Родина ничья. Завтра ты не понравишься клеврету и ты сядешь. Здесь ты боишься, что собеседник скажет что-то такое, после чего общение будет невозможно. Пустые, лишенные того, что мучает, разговоры. Пожалуй, самая печальная часть Зверинца – что с точки зрения перспектив Пеплушка была бы хорошим представителем фюрского народа. Будучи творческим, умным и в целом симпатичным человеком, она могла бы стать выдающимся инженером или ученым точных наук. И ее отдаляют от общества. Возможно, в этом и есть настоящая трагедия меченых – пустая трата ценного ресурса. Эти люди либо рождаются такими, либо замечательные самоучки. Такое происходит каждый раз. Остались ли еще такие, как Деметрий, которые разделяют его взгляды? — А я узнал, как родители хотели тебя назвать, — хитро улыбался Дема, смотря на сестру. Всполох из-под костяшек оставил вкуснейший запах паленого дерева. Глянула на Деметрия отмеченная местной чумой и элементалем огня. — И как же меня зовут? — Когда встретимся после санхейма – расскажу. Прошло уж элементали знают сколько лет. Дема с Семой и еще парочкой ребят – старшеклассники с тестостероном на всех. Пеплушка научалась говорить слова «смерть» и «умирает» после того, как за эти года все были суками. В чем-то она выиграла больше в генетической лотерее, чем старший брат. Кривозубость не исправилась, тело относительно небольшое неправильной формы, стало исправляться. Взгляд без лица. Голубой циркон в глазницах прожигает до мозжечка. У матери такие же. Плоть от плоти, кровь от крови – они родственники, на которых Пеплушка очень похожа. Та даже дралась с Семой и оставила ему смачные синяки. Не так много времени перед тем, как Деметрия заберут в клевретские дела. Оставшиеся длани Дема старается уделять сестре. Порядком устал. За это время рухнуло все: тело, мораль, небо со звездами, но остались острые зубы и набитые кулаки с лихорадочно оставленной меткой Бренда. Годами родители запирали меченую в подвале, потом снова позволяли спать в комнате с братом, потом в очередной раз запихивали в подвал. Как-то пару раз отец заставил запирать самостоятельно. Вне комнаты ничего нет. Вообще ничего. Какие-то грязные тряпки, скрипучие доски, заборы с матами, пустые скотивники, клевреты и быдло. Деметрий в аду. Иногда ад рукотворный, ибо после того, как ментальная драка разбивает его в пух и прах, сопливая рожа Пеплушки лезет без спроса из самых глубин. Сдуру сказал, что та обуза. Давит и жжет в груди, пустота в брюхе, колит нос, течет жижа из глаз. Это эмоции и, судя по всему, к этому невозможно привыкнуть, можно только сжав зубы игнорировать. Уже и не помнит, когда в последний раз что-то вытекало. Извиняться незачем. Странно, но если ее кто-то обидит, любого члена семьи, он убьет этого человека. Однозначно. И в то же время, Деметрий может назвать сотню людей, которых любит больше, чем их. Это так странно: жить, как функциональная пара мамы. Духовный инцест. И в этом месиве пытаешься найти время на себя. Это так странно: жить, как сапер с отцом. Любой шаг – в мину, если душа не широка у батеньки. А широкой она становится лишь на время алкоголя. Это так странно: жить наставником сестре. Взгляд на тысячу километров на ее бледном лице, как только приходят родители. Не дотронешься, ибо тут же окатывает огнем. Деметрию хочется верить, что родители просто перепутали знак и руну Бренда, поэтому взяли не ту кочергу, а не просто по пьяне взяли не то, что надо, с умным видом строя, что все нормально и так и надо. Это так странно: Обычное функциональное отношение центральских жителей к домашним животным. Кот нужен, чтоб мышей ловить, псина, чтоб двор охранять, если кто-то из них не справляется – под нож его. Если кто-то из них не справляется или вредит – под нож его. Если кто-то из них не справляется или вредит или перечит – под выстрел его.