Мой личный аттракцион

Овации долго не смолкали. Они были оглушительными, настоящими, идущими от сердца публики, которая почувствовала искренность, прорвавшуюся сквозь привычный глянец шоу. Фредди и Монти стояли на сцене, поклонившись, их груди тяжело вздымались от пережитых эмоций. Лучи софитов слепили, но в этот момент они не чувствовали себя куклами на ярком свету. Они были живыми. Но всему приходит конец. Занавес закрылся, огни погасли, и восторженный рев толпы сменился гулкой, звенящей тишиной пустой сцены. Эйфория стала быстро испаряться, уступая место нарастающей, колючей тревоге. То, что только что было их общей тайной, их триумфом, стало достоянием всех. И теперь нужно было смотреть друг на друга. Они молча разобрали инструменты, движения их были замедленными, механическими. Обычные ритуалы уборки сегодня казались невыносимыми. Не говоря ни слова, они пошли по темным коридорам вглубь Плекса, к своим комнатам. Воздух между ними сгустился, стал тягучим и напряженным. Возле своей двери Фредди не выдержал. Он остановился и обернулся к Монти, который шел чуть позади, уставившись в пол. —Монти… — голос медведя прозвучал тихо и сбивчиво. — Эта песня… то, что мы сделали… — Что? — резко, почти грубо, откликнулся аллигатор, поднимая на него взгляд. В его золотистых глазах бушевала буря — страх, стыд, гордость. — Что «это»? Сказали то, что думали. Все. Концерт окончен. — Это не может быть просто «все»! — Фредди сделал шаг вперед, его уши нервно подрагивали. — Ты же понимаешь? Теперь все… иначе. Теперь они знают. Теперь мы знаем. — Знаем что? — Монти сжал кулаки, его хвост угрожающе зашевелился. — Ничего мы не знаем, Фредди! Знаем только, что теперь, если кто-то из нас посмотрит не так, все сразу начнут шептаться! Мы превратили свою жизнь в спектакль для всех! Его голос сорвался на хрип. Он был напуган. Больше, чем когда-либо. Он вывернул свою душу на сцене, и теперь этот поступок казался ему ужасающей ошибкой. — Я не хочу, чтобы это испортило то, что у нас есть — тихо, но очень твердо сказал Фредди. В его глазах читалась та же неуверенность, но сквозь нее пробивалась решимость. — Я боюсь того, что будет дальше. Но я не жалею ни о чем. Монти зарычал, отчаянный и потерянный. —И как нам быть? Притворяться, что ничего не было? Или… что? Он не знал, что сказать дальше. Все варианты казались неправильными. Отступить — значит вернуться к одиночеству. Сделать шаг вперед — значит оказаться в совершенно неизвестной территории, под прицелом тысяч глаз. Вместо ответа Фредди просто протянул к нему свою большую, пушистую лапу. Не для рукопожатия. Просто… протянул, ладонью вверх. Это был безмолвный вопрос. Жест доверия и надежды, такой же хрупкий, как первый аккорд их песни. Монти смотрел на эту лапу, как на что-то опасное и прекрасное одновременно. Его собственные лапы с толстыми когтями дрожали. Прошла вечность. Аллигатор зажмурился, словно готовясь прыгнуть в пропасть, и затем, резким, порывистым движением, накрыл лапу Фредди своей. Он не взял ее. Он просто держал. Его чешуйчатая, прохладная кожа прикоснулась к мягкой шерсти. Это было неловко, неумело, но в этом прикосновении был целый мир — все их общее одиночество, страх и та тихая симфония, что родилась между ними. Фредди перевернул лапу и мягко сжал его пальцы. Никто из них не говорил. Они просто стояли в полумраке коридора, держась за руки, и этого было достаточно. Этого было больше, чем любых слов. На следующее утро Фредди проснулся с непривычно легким сердцем. В памяти всплывало тепло лапы Монти, и по его морде расползалась глупая улыбка. Он вышел из своей комнаты, надеясь застать аллигатора за завтраком, может, даже снова коснуться его руки под предлогом передачи соли. Но на кухне было пусто. Кофе не варился. Стол был чист. «Наверное, проспал» — подумал Фредди с легкой усмешкой. Однако к полудню, когда Монти не появился на репетиции, тревога начала подкрадываться. Фредди зашел в его гарнеробную. Дверь была незаперта. Комната была пуста. Гитарный чехол, всегда стоявший в углу, исчез. На стуле лежал сложенный лист бумаги. Фредди сердце упало. Лапы его задрожали, когда он взял записку. Почерк был угловатым, неровным. «Фредди. Я не могу.Прости. Слишком громко стало. Слишком все поняли. Я не знаю, как это делать. Боюсь все испортить. Боюсь посмотреть на тебя завтра и увидеть сожаление. Не ищи.Монти». Слово «не ищи» было выведено с такой силой, что карандаш чуть не порвал бумагу. Фредди стоял посреди пустой комнаты, сжимая в лапах этот клочок бумаги. Тишина вокруг была уже не уютной, а зловещей. Тепло от вчерашнего прикосновения сменилось ледяным холодом. Их хрупкое, только что родившееся «завтра» было разбито вдребезги. Исчез не просто коллега. Исчез тот, кто заставил его чувствовать себя живым. И Фредди остался один в огромном, пустом Плексе, с эхом их общей песни, которая теперь звучала как насмешка.