Мой личный аттракцион

Несмотря на предостерегающий ворчливый тон Монти, Фредди настоял на вечерней прогулке по парку возле их дома. Шел мелкий, почти невесомый осенний дождь, и медведю, по его словам, хотелось подышать воздухом, пахнущим мокрой листвой и землей. Монти, хмурясь, укутал его в самый толстый шарф и надел на него свою старую кепку, скрывающую уши. Прогулка была короткой, но когда они вернулись, Фредди уже покашливал. К ночи легкий кашель превратился в сухой, надсадный, а его бархатный голос стал хриплым и слабым. Утром Монти проснулся от того, что тело рядом с ним пылало неестественным жаром. — Фредди? — Монти приподнялся на локте, его сердце упало. Он прикоснулся лапой ко лбу медведя. Кожа под шерстью была горячей и сухой. — Фредди, ты горишь! Фредди лишь бессильно застонал, пытаясь укутаться в одеяло поглубже. Его уныло висящие уши и потухший взгляд вызывали у Монти приступ паники, похлеще любого кошмара о Плексе. Следующие несколько часов прошли в лихорадочной деятельности. Монти, чей мозг отключался при виде крови, но включался в режим гиперопеки при виде страданий Фредди, действовал с невероятной для его габаритов скоростью. Он нашел в аптечке термометр (к счастью, цифровой), принес таз с прохладной водой и тряпки, постоянно менял их на пылающем лбу Фредди, заваривал какой-то местный травяной чай, который с трудом, но удалось влить в него. Но самое страшное было в глазах Фредди. В те редкие моменты, когда он приходил в себя, в них читался не просто физический дискомфорт, а глубокий, животный страх. — Не надо врачей — хрипло прошептал он, когда Монти в очередной раз настойчиво посмотрел на телефон. И тогда Монти все понял. Для Фредди, годами бывшего «идеальным» артистом, болезнь была не просто недомоганием. Она была знаком уязвимости, слабости, «поломки». Страх быть списанным за ненадобностью, от которого они сбежали, сидел в нем так же глубоко, как и в Монти — страх причинить боль. Монти сел на край кровати и взял его горячую лапу в свои. — Никто тебя не списывает — сказал он твердо, глядя прямо в мутные от жара глаза Фредди. — Ты не механизм. Ты живешь. А живые иногда болеют. Это нормально. — Но шоу… репетиции… — пробормотал Фредди. — Подождут. Весь мир подождет — Монти нахмурился. — Сейчас важно только одно — чтобы тебе стало лучше. И если через три часа температура не спадет, я звоню Бонни, а он ведет сюда самого лучшего ветеринара в Токио. И не спорь со мной. В его голосе звучала такая неоспоримая, грубая нежность, что Фредди бессильно закрыл глаза и кивнул, сдаваясь. Монти не отходил от него ни на шаг. Он боролся с жаром, как с физическим противником, без устали меняя компрессы, заставляя его пить воду и чай. Он даже попытался напеть что-то похожее на колыбельную, но получалось у него так ужасно, что Фредди сквозь жар и боль расхохотался — коротким, хриплым, но настоящим смехом. — Лучше не надо — прошептал он, сжимая его лапу. — Ты мне гитару испортишь таким пением. К вечеру, благодаря усиленному уходу и, видимо, крепкому от природы иммунитету медведя, температура начала понемногу отступать. Сон Фредди стал менее беспокойным, дыхание — более ровным. Монти сидел на полу, прислонившись спиной к их кровати, и просто слушал, как он дышит. Этот звук был сейчас самой важной музыкой в мире. Он смотрел на спящего Фредди, на его разметавшуюся по подушке шерсть, и понимал, что его страх — не что иное как оборотная сторона безумной любви. Он боялся потерять это. Потерять его. Он потянулся и поправил на Фредди одеяло. — Выздоравливай — тихо прошептал он. — У меня на тебя большие планы. На всю оставшуюся жизнь. И в тишине комнаты, нарушаемой лишь ровным дыханием Фредди и шумом дождя за окном, эти слова прозвучали как самая твердая клятва.