Мой личный аттракцион

Первым ощущением был запах. Резкий, чужеродный, стерильный. Не их дома, не улиц Токио, не сцены. Антисептик. Потом пришло осознание веса. Тяжелое, ватное одеяло. И тихая, прерывистая пульсация в запястье. Фредди медленно открыл глаза. Потолок был белым и безликим. Он повернул голову, и мир на секунду поплыл. Затем его взгляд упал на большую, зеленую фигуру, сидевшую на слишком маленьком пластиковом стуле у его кровати. Монти сидел, сгорбившись, уткнувшись мордой в сложенные на коленях лапы. Он не спал. Все его тело было напряжено до предела, будто он был единственной скрепой, удерживающей вселенную от распада. Его могучие плечи были ссутулены, а хвост неподвижно лежал на холодном полу. Он выглядел разбитым, старым. Фредди слабо пошевелил перевязанной лапой. Шуршание повязки прозвучало как выстрел в тишине палаты. Монти вздрогнул, как от удара током. Его голова резко поднялась. Глаза, красные от бессонницы и слез, уставились на Фредди, полные такого немого, животного ужаса и надежды, что у того сжалось сердце. — Ты… — голос Монти застрял в горле. Он прочистил его и попробовал снова, прошептав так тихо, что это было похоже на шелест листьев. — Ты здесь. Фредди мог только кивнуть. Слова не шли. В горле стоял ком, а в груди — пустота, которую он пытался заполнить лезвием. Монти не бросился к нему, не стал хватать за руки. Он медленно, будто боясь спугнуть, протянул свою лапу и накрыл ею здоровую руку Фредди. Его прикосновение было до смешного аккуратным, почти невесомым. — Мне… так жаль — выдохнул Монти, и его голос снова задрожал. Он смотрел не на глаза Фредди, а на белую повязку на его запястье, как на доказательство своего предательства. — Я не оставлю тебя. Никогда. Я… я буду здесь, сколько потребуется. Если ты позволишь. Фредди закрыл глаза, чувствуя тепло его лапы. Это было первое по-настоящему настоящее ощущение после долгого онемения. Оно было болезненным, как прикосновение к свежей ране, но и живительным. — Я… я тоже прошу прощения — прошептал он, заставляя себя встретиться с его взглядом. — За свою слабость. За то, что… — Не надо — резко, но беззлобно прервал его Монти. Он наконец поднял на него глаза, и в них была невыносимая боль. — Никогда, слышишь меня? Никогда не извиняйся за свою боль. Это я должен был быть достаточно сильным, чтобы вынести ее. Это я подвел тебя. Он опустил голову, прижимаясь лбом к краю кровати, все еще не выпуская его руку. — Я чуть не потерял тебя. Навсегда. Из-за своей гордости и глупости. По его щекам текли слезы, оставляя темные следы на чешуе. Фредди впервые видел, как он плачет так безутешно. Слабая лапа Фредди дрогнула. Он с трудом пошевелил пальцами и сжал лапу Монти в ответ. Это требовало невероятных усилий. — Держись… за меня — попросил Фредди, и его голос был тихим, но ясным. — Просто… держись. Монти поднял голову, его глаза широко распахнулись. Он видел не прощение в глазах Фредди — его там еще не могло быть. Он видел усталую, израненную надежду. Желание попробовать снова. — Всегда — заверил он хрипло. —Я буду держаться так крепко, что ты никогда не усомнишься. Он придвинул стул ближе и больше не говорил. Он просто сидел, держа его лапу в своих, и был щитом между Фредди и всем миром. Он был его якорем в этом стерильном море отчаяния. Фредди снова закрыл глаза. Боль, страх и стыд никуда не делись. Они были огромными, темными волнами. Но теперь, сквозь их грохот, он чувствовал твердую, надежную скалу рядом. Ему все еще было больно. Ему все еще было страшно. Но он больше не был один. И когда он снова погрузился в сон, на его губах не было улыбки, но и гримасы боли тоже. Было лишь изможденное, хрупкое спокойствие человека, который прошел через самое страшное и нашел в темноте руку, готовую вести его дальше. А Монти не отходил от него ни на шаг, охраняя его сон, как самый ценный и хрупкий дар во всей вселенной.