Цена слова

В Удивительном Цирке не было ни дня, ни ночи, лишь одно бесконечное, яркое «сейчас», разорванное на куски безумными приключениями и вымученными перерывами. Но у его обитателей всё же выработались свои ритмы, свой распорядок вечного дня. Последние пару таких «дней» в распорядке что-то сломалось. Джекс растянулся на диване, как удав, лениво наблюдая, как Королер пытается выковырять застрявший в короне кусок конфетти от прошлого «приключения». Все было как обычно. Дурацко. Скучно. Предсказуемо. Он чувствовал знакомый зуд под кожей — желание пошуметь, устроить хаос, кого-нибудь поддеть. — Эй, Королер! Может, хватит ковыряться? А то ещё корона сломается, и ты рассеешься от огорчения, — бросил он через всю комнату, даже не поворачивая головы. Королер лишь испуганно вздрогнул и замер, уставившись на свою корону, словно впервые её увидел. Джекс ждал. Ждал, что из-за угла появится знакомая, нервная фигурка в сине-красном колпаке и начнёт заламывать руки с своим «Джекс, это не смешно! Рассеивание — это ужасно!». Он уже мысленно приготовил в ответ пару язвительных замечаний про то, что с её лицом это даже к лучшему. Но тишину нарушил только механический, отрывистый вздох Гэнгл, чистившей свою маску комедии. Джекс почувствовал странное раздражение, будто его спектакль сорвался из-за неявившегося партнёра. Он вёл себя как обычно: саркастичный, ленивый, чуть-чуть ядовитый провокатор. Но в его отточенном представлении не хватало одной очень важной, очень легко поддающейся на провокации мишени. Её отсутствие начало давить на него, как физическая тяжесть, делая его шутки плоскими и безвкусными. К нему подошла Раггата. Её тряпичное лицо выражало неподдельное беспокойство, от которого его передёрнуло. —Джекс, извини, что отвлекаю… Ты… ты не видел Помни? Я её второй день не вижу. Он медленно, с преувеличенной неохотой перевёл на неё взгляд. —Кто? А, новенькая-перевозбуждённая. Нет, не видел. Наверное, опять в углу где-то плачет. Или бубнит себе под нос своё заезженное «надо найти выход». Надоест — вылезет, куда она денется. Но его тон был каким-то пустым, без привычной едкой энергии. Он просто констатировал. И от этого его слова прозвучали не как насмешка, а как холодный, безразличный приговор. — Я стучала к ней в комнату, — не сдавалась Раггата, понижая голос до шёпота. — Несколько раз. Она не отвечает. Мне кажется, с тех пор… с тех пор как вы выиграли в той дурацкой стрелялке, она выглядела… опустошённой. Не знаю, что ты ей наговорил, но твои слова её сильно задели. Очень. — Ой, да ладно тебе! — Джекс резко отмахнулся, словно от назойливой мухи, внутри него что-то неприятно ёкнуло. — Все же знают, что я всегда так шучу! Она что, особенная? Должна была понять, что это просто… банальность! Рутина! Я это всем говорю! Он почти убедил себя. Почти. Но где-то глубоко внутри, в месте, которое он давно замуровал, запер на замок и объявил «несуществующим», копошился маленький, противный червь сомнения. Он вдруг с болезненной ясностью вспомнил её глаза в тот момент — не испуг, не злость, а ледяную, бездонную пустоту. Ту самую пустоту, которая бывает перед. Раггата покачала головой, её швы растянулись в печальной улыбке. —Не знаю, Джекс. По-моему, на этот раз ты перешёл черту. —Здесь нет никаких черт! — рявкнул он уже всерьёз, и Раггата, вздрогнув, поспешила ретироваться. Она оставила его наедине с нарастающим, гулким раздражением, которое всё больше походило на приступ паники. Наступил «тихий час» — условное время, когда Кейн исчезал, чтобы, как он утверждал, «придумать ещё больше веселья», а остальные разбредались по своим уголкам. Джекс залёг в своей комнате, уставившись в потолок, украшенный хаотичными, весёлыми узорами, которые сейчас казались ему насмешкой. И тут его настигли они. Воспоминания. Яркие, чёткие. Не её испуганное лицо. Нет. Её глаза. В тот самый момент, когда он бросил свою коронную фразу: «Мы не друзья. Просто оказались в одной помойке». В них не было злости. В них не было даже обиды. В них была та самая пустота, которую он видел лишь однажды… очень, очень давно. Та пустота, что выедает всё изнутри. У него сжалось всё внутри. Холодная, тошная спазма прошла по спине. «Чёрт, — пронеслось в голове, навязчиво и противно. — Чёрт. Чёрт. Чёрт. Она же новенькая. Она не понимает правил. Она не знает, что я просто… что я…» Он не смог договорить даже мысленно. Правил чего? Что он «просто»? Просто мудак? Она и так это знала. Но на этот раз он попал не в броню её наивности, а в незащищённую, живую плоть. Он видел это. И всё равно продолжил ухмыляться. Он провёл весь следующий «день» в напряжённом, почти злом ожидании. Он громче смеялся, язвительнее шутил, так жестоко провоцировал Гэнгл, что та, кажется, действительно разрыдалась. Он пытался заткнуть эту нарастающую внутри тишину внешним шумом. Заглушить этот противный, скребущийся изнутри голосок. Но чем громче он кричал, тем оглушительнее становилась тишина в ответ. Тем чаще его взгляд сам собой скользил по пустым коридорам. Её всё не было. На третьи «сутки» он не выдержал. Это ожидание стало невыносимым. Он оказался перед её дверью, даже не помня, как дошёл. Он стоял несколько минут, сжав кулаки так, что пальцы затекали, борясь с противным, холодным комом, который поднимался из желудка к самому горлу. Это было похоже на страх. Но Джекс не боялся. Он просто… проверял. Да. Просто проверял. Стук. Сначала сдержанный, почти вежливый, неестественный для него. —Эй, Помни. Хватит дуться. Выходи, новое «приключение» Кейна начинается… или ещё какая-нибудь ерунда. Тишина в ответ была абсолютной, густой, как вата. Стук. Громче, настойчивее, уже с проскальзывающим в голос раздражением. —Помни! Слышишь? Игра окончена. Выходи. Надоело уже тебя ждать. Тишина. Она была такой плотной, что, казалось, поглощала сам звук его голоса, оставляя от него лишь жалкое эхо. Его бравада, его маска — всё это рассыпалось в прах, смытое ледяной волной чистейшей, животной паники. Он дико рванул на себя ручку. Дверь, к его ужасу, не была заперта. Она бесшумно подалась внутрь, открывая щель в непроглядную темноту. — Ладно, ты меня достала! Я сейчас войду и буду над тобой смеяться до самого ужи… — выкрикнул он последние слова, вваливаясь в комнату, пытаясь ухватиться за последние обрывки своего привычного амплуа. Он замолк. Фраза повисла в воздухе, неоконченная, бессмысленная и жалкая. Комната была пуста. Постель не смята. Несколько мелких вещей, выданных Кейном, были аккуратно разложены на столике. Казалось, будто здесь никто не жил. Или будто кто-то аккуратно собрал всё, что было важно, и бесшумно испарился. Его взгляд, метавшийся по углам, упал на пол. Прямо по центру комнаты, будто на самом видном месте, лежал один-единственный предмет. Её колпак. С маленьким, безмолвным бубенцом. Джекс замер в дверном проёме, не в силах сделать ни шага вперёд. Его мир, обычно такой яркий, оглушительно громкий и бесконечно раздражающий, сузился до размеров этой леденяще тихой комнаты и до звенящей, абсолютной пустоты, исходящей от маленького синего колпака на полу.