Цена слова

Джекс стоял в дверном проёме, вцепившись в косяк так, что дерево под его пальцами затрещало. Мозг, этот предательский, отчаянно цепляющийся за нормальность орган, подкидывал ему спасительные, простые объяснения. Шутка. Глупая, неуместная, идиотская шутка. Она спряталась. Сейчас выпрыгнет и будет над ним смеяться, а он притворится, что злится. Он почти поверил в это, почти ощутил знакомую волну раздражения, готовую выплеснуться едкой насмешкой. — Ладно, очень смешно! — его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в гнетущей, абсолютной тишине комнаты. — Ты выиграла! Выходи, я признаю твою гениальность! Ты великая комедиантка! Премия «Золотой клоун» твоя! В ответ — лишь тихий шелест его собственного дыхания. Ни сдавленного смешка, ни шороха из-за шкафа, ни досадливого вздоха. Его взгляд снова, помимо его воли, прилип к колпаку. Он лежал слишком аккуратно, слишком… нарочито. Не скомканный, не отброшенный в сторону. Как памятник на могиле. Как последнее, что осталось на месте исчезновения. Сердце заколотилось где-то в горле, сдавливая его, мешая дышать. Он сделал шаг вперёд, потом другой, двигаясь сквозь воздух, внезапно ставший густым, как сироп. Пол скрипнул под его ногой, и он вздрогнул от этого простого, бытового звука, такого громкого в звенящей тишине. Он наклонился, движения скованные, неуклюжие, будто он был роботом на расшатанных шарнирах. Его пальцы, обычно такие ловкие и точные — для щипков, подножек и метких бросков, — дрогнули, прежде чем коснуться грубой ткани. Он поднял колпак. Бубенец качнулся и издал тот самый, до боли знакомый, нежно-звенящий звук. Дзиннь. Он прозвучал как раскат грома, разрывающий небеса, в этой мёртвой, поглощающей всё тишине. В его голове вспыхнуло воспоминание. Яркое, болезненное, как удар тока. Как он дёргал её за капюшон, таская по виртуальному полю боя, а этот дурацкий бубенец звенел без остановки, безумно и навязчиво, сливаясь в один диссонансный симфонический оркестр с её испуганными воплями, взрывами конфетти и его собственным саркастичным, самодовольным хохотом. Тогда этот звук бесил его, резал слух. Сейчас он резал его чём-то острым, холодным и окончательным. — Помни… — его шёпот, сорвавшийся с губ, был поломанным и чужим. А затем он перешёл в полный, настоящий рёв, в котором была вся его накопленная ярость, страх, беспомощность и отчаянное, детское отрицание. — ХВАТИТ ДУРАЧИТЬСЯ! НЕМЕДЛЕННО ВЫЛЕЗАЙ ОТСЮДА! СЕЙЧАС ЖЕ! Эхо его собственного крика угасло в пустых, равнодушных стенах. Ничто не ответило. Колпак в его руке был просто куском ткани. Молчаливым, неумолимым укором. Он был на удивление лёгким. И от этого — невыносимо тяжёлым. Он развернулся и выскочил из комнаты, захлопнув дверь с такой силой, что та едва не слетела с петель, глухо ударившись о косяк. Он мчался по ярким, бесконечным, предательски весёлым коридорам цирка, не видя ничего перед собой, спотыкаясь о разбросанные декорации. Единственная мысль, стучавшая в висках, как набат: «Надо найти её. Надо, чтобы она это видела. Она должна это видеть. Она должна увидеть, что он… что он…» Он не знал, что именно. Он ворвался в общую зону, словно торнадо, сметающее всё на своём пути. Раггата пыталась успокоить Гэнгл, водя по ее спине тряпичной рукой, а Королер что-то бормотал, разглядывая потолок с видом полнейшей отрешённости. Кейн парил в центре, рисуя в воздухе радужные траектории и что-то напевая себе под нос. Все обернулись на его громкое, неуклюжее появление. Он стоял, тяжело дыша, сжав в руке тот самый сине-красный колпак, как окровавленный клинок. Его уши были плотно прижаты к голове, глаза, широко раскрытые, с безумием на грани паники, бегали от одного лица к другому, бессмысленно ища в них того, кого там быть не могло. — Джекс? Что случилось? Ты в порядке? — первым нарушила ошеломлённую тишину Раггата, её голос дрогнул от зарождающегося, леденящего душу предчувствия. Она сделала к нему шаг, но он отпрянул, как от огня. Он не ответил. Он просто поднял руку с колпаком, будто это было неопровержимое доказательство чьей-то чудовищной вины. Его рука мелко дрожала. — Где она? — его голос был низким, сиплым, полным невысказанной угрозы, обращённой ко всем и ни к кому сразу. — Где вы её спрятали? Это чья-то тупая, убогая шутка? Это ты, Кейн? Ты её куда-то телепортировал, да? В какое-нибудь своё «весёлое» измерение? ГОВОРИ! Кейн повертел головой, его цифровая улыбка на мгновение дрогнула, сменившись на мимику искреннего, почти человеческого недоумения. —Я? О, нет-нет-нет, мой дорогой длинноухий проказник! Я бы никогда не стал убирать с поля зрения нашего новенького участника без моего фирменного фанфарного сопровождения! Это же нарушает все правила веселья! Она, наверное, просто заигралась в прятки, или… — ОНА НЕ ПРОСТО! — взревел Джекс, и в его крике было столько голой, неприкрытой агонии, что даже Зубл замолкла, замерши на месте. — ЕЁ НЕТ! ЕЁ КОМНАТА ПУСТА! ТОЛЬКО ЭТО… ЭТО…! Он тряхнул колпаком, словно швыряя им им всем в лицо обвинение. Бубенец звякнул — жалобно, одиноко, зловеще. Вот тогда они всё поняли. До самого конца. До самой чёрной, ледяной сердцевины этой истины. Раггата издала тихий, сдавленный звук, будто её кто-то ударил в солнечное сплетение. Она медленно, очень медленно поднесла руки ко рту, и её тряпичные, наивные глаза наполнились настоящим, немым, всепоглощающим ужасом. —О, нет… — это был не крик, а выдох, полный такой тихой, бездонной боли, что воздух в комнате словно сгустился, стал тяжёлым и трудным для дыхания. — Нет, нет, нет… Бедная девочка… Королер перестал бормотать. Он уставился на колпак, потом на Джекса, и его «королевское», отстранённое безумие на мгновение сменилось чистым, животным, первобытным страхом. Он затрясся, зажмурился и, издав тонкий, похожий на писк мыши звук, забился в самый дальний, самый тёмный угол, накрыв голову руками, пытаясь спрятаться, исчезнуть. —Не смотреть… Не видеть… Иначе тоже… тоже… станешь таким… — его голос сорвался в невнятный, безумный лепет. Гэнгл замерла. Её маска комедии треснула. Только Кейн сохранял подобие спокойствия, но и его вечная, нарисованная улыбка потускнела, стала напряжённой, вымученной и неестественной, как маска. —О-о! Кажется… кажется, наш новенький участник не справился с давлением! Как досадно и… несвоевременно! Но шоу, знаете ли, должно… — ЗАТКНИСЬ! — Джекс бросился вперёд, сжимая колпак в руке так, что его пальцы онемели. Его лицо, искажённое гримасой ярости, боли и непереносимого отчаяния, оказалось в сантиметрах от улыбающейся маски Кейна. — ЗАТКНИСЬ ПРЯМО СЕЙЧАС! ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ? ОНА НЕ «НЕ СПРАВИЛАСЬ»! ЭТО… ЭТО… Он не нашёл слов. Не нашлось никаких едких шуток, язвительных замечаний, саркастичных комментариев. Вместо них из его горла вырвался сдавленный, хриплый, почти звериный звук, не то рычание, не то стон, не то слюна, которую он пытался проглотить вместе с комом непрожитого горя. Он отшатнулся от Кейна, обводя всех безумным, потерянным взглядом. Он видел их страх, их горе, их отчаяние. И это было в тысячу раз хуже любой насмешки. Это было живым, дышащим подтверждением того, от чего его собственный разум всё ещё отчаянно открещивался. Он медленно, почти пошатываясь, как пьяный, пошёл прочь, спиной к их немому ужасу. Он нёс в руке тот самый сине-красный колпак, и крошечный, жалкий бубенец беззвучно звякал при каждом его шаге, словно отсчитывая время до того момента, когда эта всепоглощающая тишина поглотит и его, и всех остальных, без остатка.