Цена слова

Джекс бежал. Ноги сами несли его по бесконечным, ярким, предательски весёлым коридорам Цирка. Он не видел пути. Глаза застилала мутная пелена, в которой плавали лишь обрывки образов: испуганное лицо Раггаты, сумасшедший взгляд Королера, треснувшая маска Гэнгл. И главное — синий колпак в его руке. Он сжимал его так, что грубая ткань впивалась в пальцы, оставляя красные отметины, единственное, что напоминало о физическом мире, пока его разум летел в тартарары. В ушах стоял оглушительный звон. Не тот, нежный и насмешливый, от бубенца. Нет. Это был звон абсолютной, всепоглощающей тишины, что пришла из комнаты Помни. Она пульсировала в его висках, билась о череп, как пойманная в ловушку птица, глуша все остальные звуки. Он загнал себя в самый дальний, заброшенный угол Цирка, туда, где гирлянды мигали реже, а пыльные декорации валялись грудами, как кости забытых клоунов. Здесь пахло остывшим металлом, озоном и тлением. Он прислонился лбом к холодной, гладкой стене, пытаясь вдохнуть, но воздух не шёл. В груди было тесно, словно его сердце, это ни на что не годный насос, разбухло и вот-вот лопнет, залив всё липким страхом и виной. Он ждал гнева. Сладкого, знакомого, всесжигающего гнева. На Кейна, на его тупые игры. На остальных, за их слабость. На неё, за то, что оказалась такой хрупкой, такой глупой, такой... удобной мишенью. Но гнев не приходил. На его месте зияла дыра. Ледяная, бездонная пустота, точь-в-точь как в её глазах в тот последний миг. Он сам выгрыз её в своей душе и теперь падал в неё, бесконечно падал, и не было дна. И тогда он услышал. Сначала это был едва уловимый шорох. Как будто кто-то огромный и неуклюжий медленно полз по полу, волоча за собой что-то тяжёлое, бесформенное. Потом к шороху добавился звук. Не голос. Не крик. Нечто куда более чудовищное. Скрип. Скрежет. Словно ломающиеся шестерёнки, ржавые пружины и стеклянные осколки пытались воспроизвести человеческую речь и терпели неудачу с каждой секундой, рождая лишь какофонию чистой, бесформенной агонии. Это был звук души, перемолотой в мясорубке. И запах. Сладковатый, приторный, тошнотворный запах жжёной карамели, смешанный с резким, чистым ароматом озона и чем-то ещё... химическим, чужим, словно пахла сама пустота. Джекс медленно, с трудом, словно против невидимой силы, развернулся, прижимаясь спиной к стене. Его сердце колотилось где-то в горле, дико и беспорядочно. Из-за угла, из сгустившейся тени, выползало Нечто. Это не был клоун из пилота. Это было нечто иное, уникальное, рождённое из её личной, неповторимой боли. Оно было огромным, аморфным, его форма постоянно колебалась и менялась, будто состояла из жидкого кошмара. То оно напоминало груду сломанных кукол с неестественно вывернутыми конечностями, то сливалось в нечто бесформенное и тягучее, то на мгновение в его очертаниях проступал знакомый силуэт в колпаке, чтобы тут же рассыпаться. Вместо лица — мерцающее, искажённое пятно, с которого на него смотрели десятки пустых, белых, как у старых фарфоровых кукол, глаз. Они были полны не злобы, а бесконечной, вселенской тоски. Оно издавало тот самый скрежещущий, невыносимый звук, от которого кровь стыла в жилах, а разум цеплялся за последние крупицы здравомыслия. Джекс замер. Его разум, этот мастер по отшиванию саркастичных комментариев, отказался работать. Он не мог осознать. Это не могла быть она. Это не могло быть тем, во что превратилась та хрупкая, нервная, вечно чего-то ищущая, надоедливая, испуганная, живая девочка. Его мозг отказывался ставить между ними знак равенства. Оно двигалось к нему. Медленно, неостановимо, заполняя собой узкий коридор. Его движение было не злым, не агрессивным. Оно было... бесцельным. Бесконечно одиноким. Оно было самой сутью, самой квинтэссенцией той пустоты и отчаяния, что он в неё вселил своим последним, «безобидным» комментарием. Джекс отступил на шаг, наткнувшись на груду старых ящиков. Путь к отступлению был отрезан. Он был прижат к стене, загипнотизированный этим шедевром ужаса, который он же и создал. — Нет... — выдохнул он, и его собственный голос показался ему жалким писком, недостойным даже внимания этого монстра. — Это не ты... Это не может быть ты... Существо остановилось в метре от него. Скребущий, раздирающий душу звук на мгновение стих, сменившись звенящей, давящей тишиной. Оно просто стояло, мерцая, его многочисленные пустые глаза были устремлены на него. И в этой тишине было что-то более ужасное, чем в его звуках. Было ожидание. Было молчаливое вопрошание. И тогда с Джексом случилось то, чего не было никогда. Его защита, его цинизм, его броня из едких шуток и язвительных замечаний — всё это рассыпалось в прах, как карточный домик под ураганом. Не осталось ничего. Ни одной насмешки, ни капли злости, ни грамма бравады. Остался только голый, незащищённый, бесконечно испуганный и виноватый мальчик в костюме кролика, заигравшийся не в ту игру. — Прости... — его голос сорвался, стал тихим, надтреснутым, детским. Слёзы, которых он не знал, кажется, всю свою сознательную жизнь, хлынули из его глаз, горячие и солёные, оставляя влажные, тёмные дорожки на мехе. Он не пытался их смахнуть, не пытался скрыть. Ему было всё равно. — Я не... я не хотел... Ладно, я хотел быть мудаком! Это моя работа! Это то, что я есть! Но не... не этого! Он рыдал теперь открыто, его тело содрогалось от беззвучных, тяжёлых спазм. Слёзы текли ручьями, смешиваясь с соплями, и он всхлипывал, как ребёнок, потерявшийся в тёмном лесу. — Ты должна была понять! — слова вырывались сами, выворачивая наружу всю гниль, весь страх, всё одиночество, что он десятилетиями прятал под маской. — Ты должна была просто послать меня к чертям, как все остальные! Почему ты не послала меня?! Почему ты... почему ты просто не... не проигнорировала? Почему ты поверила? Почему ты... Он не смог договорить. Его голос сорвался на высокой, жалобной ноте. Он сжал в руке её колпак, прижимая его к груди, как единственную ниточку, связывающую его с тем, что было до. Как свидетельство того, что она была реальна. И тогда Нечто — Помни — сделало движение. Одна из его бесформенных конечностей, напоминающая то ли щупальце, то ли руку куклы, медленно, почти неуверенно, дрожа и мерцая, протянулась к нему. Она не угрожала. Она не двигалась, чтобы ударить или схватить. Она мягко, почти по-матерински, с невыразимой, щемящей нежностью, коснулась бубенца на колпаке, который он сжимал в своей дрожащей руке. И в гнетущей тишине коридора, разорвав скрежет, тяжесть ужаса и его собственные рыдания, прозвучал один-единственный, чистый, детский, хрустально-ясный звон. Дзиннь. Звук был крошечным, хрупким, едва родившимся, но он прозвучал настолько ясно, что показался самым громким, самым важным звуком во всей вселенной. Это был её голос. Её последнее, что осталось. Её прощение и её приговор одновременно. Звонок затих, растворившись в тишине. Конечность отдернулась. Существо — Помни — попятилось, его форма снова заколебалась, замерцала, стала менее плотной. Оно развернулось и стало медленно, по-прежнему бесцельно и бесконечно одиноко, уплывать вглубь коридора, растворяясь в тенях, становясь ещё одной частью пейзажа Цирка — вечной, болезненной, невыразимой памяткой для всех, кто осмелится забыть о цене слов. Джекс остался стоять на коленях, прижимая к себе колпак. Слёзы всё текли, но теперь они были тихими, бесконечными. Он был пуст. Выпотрошен. Его личная «помойка», над которой он так цинично глумился, только что стала неизмеримо больше, темнее, тише и безнадёжнее. Он понимал теперь. Его последняя, самая ядовитая, самая «безобидная» шутка оказалась единственной правдой в его жизни. И адресована она была ему самому. В гнетущей, всепоглощающей тишине коридора остался только он, да безмолвный укор ткани в его руках, и эхо того единственного звоночка, который будет преследовать его до конца его бесконечных дней.