Твоя звезда помнит моё имя

Домёдзи мчался по ночным улицам, едва сдерживая пульс. После звонка Юки в груди у него снова вспыхнуло то хрупкое пламя надежды — мысль о том, что хоть что-то начало возвращаться к Макино. Он повторял себе вслух глупые, путающиеся фразы, как будто через слова пытался заглушить страх: — Ну вот, Юки сказала… это знак… значит — она помнит, по-по-немногу… не-не сдаёмся… Когда он вошёл в палату, воздух показался ему особенно тихим и согретым — как будто солнце тоже пришло туда послушать. Макино сидела у окна, держала в руке подвеску-Сатурн; лампочка отражалась в её глазах, и там, на мгновение, промелькнул мягкий тёплый свет. Домёдзи застыл. Сердце вздрогнуло так остро, что он почти не услышал собственных шагов. Он подошёл неуверенно, стараясь не делать резких движений. Рядом стояла Юки — та самая Юки, чей звонок привёл его сюда. Она поймала его взгляд и кивнула кратко: «Тихо». Домёдзи глубоко вдохнул и сел на отдалённый стул, как будто боясь постучать по хрупкому стеклу. — Цукуши, — начал он, голос ломался от желания сказать больше, чем позволено, — я… я приехал. Хочу просто… просто быть рядом. Ничего не требую. Только рядом. Он снова запнулся с фразой, неправильно поставил слово, неловко улыбнулся и махнул рукой: — Ты же… ты же понимаешь… я хочу, чтоб ты знала, что я… э-э… рядом-рядом. Макино глянула на него. Тот самый лёгкий блеск в её глазах не исчез; она сжала кулон в ладони, как будто нить памяти тронулась. Она медленно улыбнулась — не полностью, но искренне, и этот полусвет для Домёдзи был целым солнцем. Он почувствовал, как по телу растягивается тепло, и впервые за долгое время в груди стало чуть спокойней. Он не сделал резкого шага. Наоборот — сидел тихо, говорил меньше, позволял ей самой выбирать темп, и это было самым трудным для него: не толкаться вперёд, не требовать, не кричать. Юки смотрела на них с мягкой, обнадёживающей улыбкой — и Домёдзи, тихо поблагодарив, опустил голову, боясь сделать неверный жест и снова спугнуть мгновение. За окном, в полутёмном коридоре, кто-то наблюдал из тени. Хаято Куросаки стоял в дверном проёме, как будто случайно заглянувший посетитель. Но в его глазах не было случайности — там был расчёт и холодная решимость. Он видел, как Макино инстинктивно тянется к Домёдзи: маленький поворот головы, лёгкое смыкание пальцев вокруг кулона, необъяснимая расслабленность плеч. Эти мелочи задели в нём что-то, что превращалось в план. Он улыбнулся — слишком спокойно, чтобы быть искренним — и в его улыбке Домёдзи почувствовал тень другого соперника. Хаято сделал шаг прочь, словно уходя, но на самом деле ушёл только для того, чтобы спрятать в голове мысль, которая теперь разрасталась: «Когда я выпишусь… я не собираюсь стоять в стороне». Он не проговорил ни слова вслух; его мысли оставались скрытыми. Но взгляд Хаято был явлением: напоминанием, что за тихими победами могут последовать опасности. Домёдзи почувствовал холодок — не от воздуха, а от предчувствия. Он встал, подошёл к окну так, чтобы Хаято не видел его лица, и сжал кулак до боли. — Я не отстану, — прошептал Домёдзи, сам себе, шепотом, который был и клятвой, и угрозой одновременно. — Ни за что… ни за что не отдам её. Юки, видя смятение Домёдзи, тихо подошла и положила руку ему на плечо. Её взгляд скользнул в сторону уходящего Хаято; в нём читалась тревога. Она мягко сказала: — Будь осторожен, Цукаса. Побеждают не те, кто кричит громче, а те, кто бережно хранит то, что им дороже всего. Домёдзи кивнул. Но в глубине его души теперь соседствовали две силы: одна — тихое терпение, обещание не спугнуть и оставить место для восстановления; другая — тугой узел решимости, который готов был распасться в пламени, если кто-то осмелится схватить то, что по праву его. А Хаято, свернув в тень коридора, прижал руку к подбородку и улыбнулся уже не так мягко. Его план не был описан ни в деталях, ни вслух — но намерение было ясно. И эта тишина, полная невысказанных угроз, повисла над палатой, где тонкий свет вновь согрел две самые хрупкие души.