Дыши, только дыши

      Густой непроглядный туман окутывает Толю. Вокруг стоит звенящая тишина. Он не знает, где находится. Но это место ему явно не нравится.       Парень осторожно пробирается сквозь него, едва дыша. Почему-то кажется, что в этой хмари есть какие-то ядовитые примеси, поэтому он вдыхает через раз.       Проходит неизвестное Ломову количество времени, а это марево по-прежнему не отступает, и он не на шутку пугается, забывая о предосторожности и вдыхая действительно оказавшийся едким дым.       Из клубов тумана начинают стремительно возникать призраки людей, некогда встречавшихся в жизни Толи, которые каким-то образом, но делали больно: кто-то словом, кто-то ударом, а кто-то – банально взглядом и насмешкой в улыбке. Они пролетают сквозь шатена, принося с собой лишь дикую стужу, тут же разливающуюся по каждой клеточке. Леденящий ужас пронизывает Ломова, и он срывается на бег. Каждый силуэт по нарастающей громкости хохочет над парнем, нанося “удары” под дых с каждым разом всё быстрее и больнее, но он всё ещё не может вымолвить ничего, кроме жалкого хрипа сквозь уже неконтролируемые слёзы.       Но вдруг, неизвестно откуда, начинает пробиваться смутно знакомый голос. Он полон страха, судя по всему, за самого Толю, и именно это как-то странно, на совсем малую долю, но придаёт тому силы для дальнейшего сопротивления нечисти.       В руках начинает возникать какой-то мощный сгусток энергии, схожий с газом, почти равномерно, но очень быстро разрастаясь. Голос не исчезает, а лишь становится громче и тревожнее. Тело горит изнутри, буквально полыхает, образуя ощутимую по весу зажигалку в кармане.       В какой-то момент замирает всё: и туман, и призраки, и голос извне. Тишина сейчас настолько не к месту… В ней не слышно даже бешеного биения сердца Ломова, кажется, будто оно остановилось вовсе. Но в следующее мгновение Толя чувствует во рту металлический привкус и что-то твёрдое, вынуждающее вдохнуть. Затем слышится отчётливый щелчок зажигалки. Это становится точкой невозврата.       Одной крохотной искры хватает, чтобы запустить реакцию. Созданное ранее нечто из газа разрушает тишь, взрываясь гигантской белой вспышкой, оглушая бедного парня и мощнейшей и невероятно болезненной ударной волной выталкивая его из этого дикого кошмара в реальность. Толя наконец распахивает глаза и слышит свой сдавленный рыданиями крик.       — Толя! Толь, Толечка, солнышко моё, лучик, это я, я, Тёма, слышишь? Это всё был сон, просто сон, слышишь? — взывает к сознанию Ломова, едва не переходя на срывающийся крик, Артём. Его самого колотит не меньше Толи от страха за него же.       Он проснулся от того, что Толя начал задыхаться. Сначала Тёма пытался просто разбудить его, но, видя, что попытки так и не возымели успеха, пошёл на крайнюю меру: хотя бы просто восстановить дыхание. Разбудить парня он постарается ещё раз, но только позже, когда будет уверен, что тот может дышать. Быстро выудив ингалятор с верхней полки тумбочки, рывком подняв и усадив младшего спиной к себе, Тукаев подхватил его подбородок одной рукой, а второй поудобнее перехватил лекарство и, дождавшись очередного судорожного вдоха, впрыснул спасительный аэрозоль. Как-то внезапно после нащупалась влага на лице Ломова: как оказалось, это были слёзы.       Что ж такого ужасного снилось его маленькому…? Что довело до такого состояния…?       Мысли метались из стороны в сторону, одна была хуже другой. Параллельно отсчитав ещё восемь вдохов, Артём вновь пшикнул “Беродуал”, снова испуганно обращаясь к младшему и предпринимая новую попытку разбудить его.       В это же время Толя пытался выжать из себя бессознательный крик о помощи, но получался лишь свистящий сип. Лишь на третий вдох лекарства удалось действительно закричать, от этого же резко распахивая глаза и дёргаясь вперёд.       Теперь старший разворачивает шатена на себя, кладёт руки на щёки, большими пальцами вытирает дорожки продолжающих скатываться слёз и, чётко проговаривая каждое слово, обращается к нему:       — Ты слышишь меня? — прерывистый и быстрый-быстрый кивок, — Всё, всё, заинька, всё закончилось, это был просто ужасный сон… — Тукаев берёт своими горячими руками ледяную ладошку Ломова и прикладывает к своей груди, не отпуская, — Давай дышать вместе. Да, вот так, давай. Медленно вдох-два-три-четыре, и выдох-два-три-четыре…       За таким дыханием в унисон мужчины проводят порядка десяти минут, пока Толя не начинает уже самостоятельно спокойно дышать. Теперь он как-то неуклюже обмякает, съезжая на руки к Тёме, что теперь лишь крепко обнимает, прижимает к себе и гладит везде, где дотягивается, всё ещё мелко дрожащее тело.       — Испугался, да, котёночек? Мой ты крохотный… Всё, теперь всё совсем-совсем закончилось, я рядом, бусинка нежный мой… Дыши, дыши, не переставай дышать, драгоценный…