После. Часть первая - Падение Марса

Подёрнутый поволокой, затуманенный взгляд на секунду задержался на увитом паутиной стекле, в котором призрачно отражались клубящиеся за окном пепельные тучи. Вялые, иссечённые тонкими серебристыми шрамами руки, столкнули потяжелевший, промокший за горячечную ночь плед из грубой техноткани; зябкая дрожь, крупным дождём пробежав по бледно-серой, почти фарфоровой коже, заставила сжаться.  Первые обрывочные мысли, пришедшие из неуютного сна мрачными, рваными тучами, тут же забылись, не оставив и следа. Она медленно, с тихим скрипом протеза, поднялась с поскрипывающей койки. Видавшая виды простынь, некогда белая, а ныне отливающая тусклым серым, смялась под худой, но цепкой ладонью, испещрённой мелкими, блеклыми шрамами — немыми свидетельствами прошлых битв.  Капли конденсата разбивались об покрытый налётом алюминиевый подоконник, отбивая гротескную, разладившуюся мелодию ксилофона; далёкие, металлические раскаты, изгибающейся под порывами кислого ветра металочерепицы, навевали тупую, застарелую грусть. Шаг. Ещё один. Третий. Занывшие, словно проржавевшие мышцы будто пронзило током — тонким, высоким звоном, которым её так часто будила неисправная, искрящая розетка. Стоило давно её поменять, да всё никак не набиралось сил.  Неизменная, выверенная до миллиметра рутина. Потянуться, с глухим хрустом размяв затекшие плечи и спину, зачерпнуть ведро ледяной, будто последние дни ушедшей любви, воды из ржавого отстойника, умыться, особо тщательно уделяя внимание воспалённым, уставшим глазам. Её отражение в потёкшем стекле вялым, тусклым, прогорклым взглядом уставилось ей в глаза, нервно строя гримасы между трещинами старого зеркала на покосившейся, облупленной тумбе.  Солнце не выходило из-за вечных облаков уже несколько месяцев; несмотря на календарный разгар лета, ощутимо похолодало, в воздухе висела морозная сырость. Серый, словно раскрошенным мелком на школьной доске, на увядающую без света траву выпал пепельный осадок. Базальт, пемза, уголь — пыль былой жизни. Холодная, маслянистая роса больше не была кристально чистой. В омуте каждой капли кружился хоровод грязных, ядовитых частиц, мерцающих зловещим зелёным светом.  Она опёрлась на трость-костыль. Протез, покрывшийся сине-зелёной патиной от сырости, сочащейся слезами из технологических щелей, надрывно скрипнул, но послушно согнулся в стопе. Шаг. Ещё один. Следующий. Постепенно набирая скорость, она, прихрамывая, выбежала на просевшее крыльцо, потом на улицу, натоптанную в грудах строительного мусора.  Столб чадящего прорыва в преисподнюю почти иссяк. Если в первые недели обсидиановый столп человеческого наплевательства из копоти и пепла покрывал треть неба, дымя, гудя и разбрасывая раскалённые слёзы алчного, кипящего от зависти гранита и стально-серебристые облака праха, перемежающиеся ониксовыми разрядами в толще стихии, то сейчас... Сейчас он был шириной едва ли с её исхудавшую, но всё ещё крепкую, перетянутую сухожилиями руку. В чёрный, темнее самой тёмной ночи день, она уже думала об этом. Извержение вершины мира из-за взрыва одного из величайших цехов под Олимпом вызвало погибель всего сущего.  Она почти прокляла свою врождённую, неестественную прочность, улучшенное поколениями евгеники и годами изнурительных тренировок тело с несколькими аугментациями: правой ногой от колена, четырьмя зубами — съёмными мультитулами с микроинструментами, и несколькими костями в ладони, заменёнными на парадоксальный, сверхпрочный сплав золота и титана, который в Стандартных Интеллектуальных Документах лаконично именовался адамантитом.  Где сейчас её семья? Брат? Наверняка в глубине неприступных бункеров кузни «Дело Гефеста». Муж? На тонкой грани между материальностью и имматериумом, пока последний, отчаянный набор МаксДоков держит его в сломанном, изувеченном теле. Надо найти ещё… Дочь? Надежда улетела на Святую Землю, колыбель человечества, там ей ничего не угрожает... Наверное...  Вот оно... Момент, когда живые завидуют мёртвым... Перегретая, ядовитая атмосфера, в огне которой беззвучно кричат от боли духи сервиторов. Закипевший, с таким трудом восстановленный Магос Биологис океан, бирюзовая гематома на лице планеты, названной именем бога войны...  Со Святой Земли уже пришёл сигнал, крейсеры летят, продержаться, всего лишь год... Целый год... Маленький, потрёпанный брелок с неумелой, детской зарисовкой лисы мягко завибрировал, испуская тусклое голубоватое свечение. «Тася! Тут в аптеке на "Кровавого Шествия" должен храниться СИД МаскДока, у тебя же оставалось рукоположение Генерал-Фабрикатора?» Осталось ли? Даже если смерть Его Сигнатурности Молоха и отменила все благословения на работу с механизмами — насрать. Его жизнь важнее. Важнее всего. Машинные духи перебьются другими грешниками. «Настюшка?» Юношеский, слегка вибрирующий голос пронёсся из брелока. Громкий, синтезированный голос старого, хрипящего механизма дал ответ: «Не называй. Ему не нравится.» «Ха! Похуй, мне так точно, я уже мёртв, он на грани, одна ты, как милашка-таракашка пережила даже это! Вспомни своё лицо после удара ОРСА по НССР? Пока вы там ебались — произошёл апокалипсис! Я даже не представляю, как ты меня вытащила?!» «Не вытащила. Я сохранила только душу и матрицу личности… Думала применить на мне и нём, когда организм перестанет справляться… Металл вечен.» Девушка сложила ладони перед грудью в священную шестерню, метал её искусственных костей тихо щёлкнул. «Ой-ли? Каких-то двадцать миллениумов назад ты жаловалась, что протез мягче твоей плоти.» «Двадцать четыре.» «Ой, чё мелочиться? Тебе тогда было двадцать пять!» «Лет… Даже не столетий… Скинь на когит карту с отметкой.» «Уже, теперь направо! ДРУГОЕ ПРАВО!!!» Тихо переругиваясь, странная парочка залезла по обрушенным, как растаявшая в пламени свеча, высоткам к заваленной обломками гравимагистрали. Сквозь едкий дым и пепельные тучи пробивался тусклый, больной свет, отражённый от покрытой шрамами поверхности Фобоса; скоро станет совсем темно, наступит время ночных хищников. Нужно найти СИД и вернуться до рассвета. Их любовь пережила многое, так почему бы ей не пережить всё? Аккуратно, выбивая искры протезом и высекая крошку ещё живой, но онемевшей ногой из феррокритового покрытия площади, она вышла к перекошенному, но узнаваемому филиалу Официо Медика. Закалённое стекло, способное устоять перед выстрелом фотонного излучателя хирургеона, жалко вздымилось осколками, похожими на слёзы, от первой ударной волны. «Вся электроника полегла, найди, с чем синхронизироваться.» Немного механический, проглатывающий буквы и не имеющий живой тональности голос прорвался сквозь глухую, давящую тишину, раздираемую изредка падениями крупных осколков и скрипом напряжённой арматуры, силящейся, как Геракл, удержать непосильную ношу, переданную на миг или вечность Атлантом. «Вся да не вся! Пиздуй наверх, там СИДы, их много, букв много, читать лень, и вообще, у меня лапки, но МаксДок там явно есть и готового пара коробок, правда побитые, но уж ты из говна конфетку сделать умеешь!» Раздался задорный, слегка самоуверенный голос, будто бы из старого радиоприёмника. И впрямь, россыпь СИДов, в большинстве своём целых, нашлась на развороченной стойке; там же, прикрытые телом гротескного не то кальмара, не то макаронного монстра, на поверку оказавшегося раздувшимся сканирующим сервитором. Собрав нагромождение плотных алмазных дискет и флаконов с инъекторным впрыском в старый, ещё домарсианский, поцарапанный баул, чудом переживший двести сорок веков, она выпрямилась, смахнув со лба капли липкого пота. «Нет у тебя лапок, а нету лапок — нет конфетки.» «Злая ты! Я тебе порчу на понос сделаю!» «Ну и кто тебя потом собирать будет, Пикачу доморощенный.» «А, всё, молчу-молчу, да и вообще, я брелок, няшный, милый, успокаивающий.» Девушка подняла брелок перед своим лицом, за дневной переход практически полностью покрытым серой пылью и мелкими царапинами. «То-то же!» Оставалось дойти до убежища, пока ночь не отступила и не начался пепельный ветер. Зрачки девушки расширились, поглотив радужку, практически на весь глаз, безошибочно определяя путь в кромешной, обжигающей мгле. В капсуле, опутанной проводами и трубками, лежал человек. Два МаксДока, закреплённые на его обнажённой груди, едва уловимо подрагивали, передавая вернувшееся в тело, хриплое дыхание — едва заметное, но дающее крошечную надежду. Сквозь тонкие веки пробивалось пурпурное, мягкое, но колючее сияние, а пальцы рук судорожно пытались ухватить что-то невидимое ни обычному взгляду, ни сканеру когитатора, ни даже её сверхчувствительному зрению. В углу, в груде брошенных СИДов, копошилась маленькая фигурка повреждённого тамагочи, отдалённо напоминающая то лиса, то химеру, то самого Омниссию в миниатюре. Настя выпрямилась, по-собачьи извернувшись на потёртом, пахнущем озоном диване, и подслеповато прищурилась зрачками-точками, раздражёнными резким искусственным светом. Из угла раздался смешливый выкрик. «Нашёл! Шевели булками, загружай СИД в репликатор, у нас хватит материи на три сотни МаксДоков.» «Сейчассс-с-сз.» Голос дал трещину, зазвенев на высокой ноте, словно старый процессор. Прометиевый аккумулятор не панацея — хватило всего на двести лет... Она встала, набрала из чана с копошащимися, светящимися личинками в ведро «материи» и засыпала в жадный бак репликатора. Сигнальный кристалл поугас, но исправно требовал СИД, мигая красным. Алмазная дискета мягко, с тихим щелчком вошла в слот. Картридж загрузился. Люминофорное покрытие вскипело и засияло ядовито-зелёным от потёкшего по корпусу прибора тока. Восемьдесят часов. У нас есть это время. Пока есть… Третьи соларные сутки репликатор натужным шумом не давал спать, заполняя ангар вибрацией. Эмоции на лице едва живого человека в капсуле менялись несколько раз в минуту — от ужаса до блаженства. Настя мерила длинным, чётким шагом малый ангар; следом за ней, неуклюже покачиваясь и время от времени семеня, догоняла бледная голограмма фелинида. «Тась, ну успокойся ты, видишь же, почти откачали!» «Тошка, Тони, Антон, АТОНЕЙ, БЛЯТЬ, как ты можешь быть таким спокойным? В его тело пробрался варп, и ладно если от Слаанеш или Нургла, а остальные? Он же тебя развоплотит, просто чтоб было.» Голограмма парня с хитрыми, острыми чертами лица и девятью полупрозрачными хвостами медленно и неуютно поёжилась, потом по очереди моргнула четырьмя глазами — двумя человеческими и двумя золотистыми аугментациями ближе к вискам, которые придали ему определённое сходство с пауком. Он неуверенно прошептал, и его голос затрещал, как плохая связь: «Ну… Ты же что-то придумаешь, придумаешь ведь, Тасюлечка?» «Я не знаю. Меня они не приняли, хоть я и тянулась к ним; он отрекался от них, так может они потянутся к нему?» «Не дай Император!» «Не ёрничай! Ты тоже варп-сущность, нежить, неупокоенная душа, тебе свет Императора вреден!» Перепалка продолжалась до момента, когда полутруп в капсуле внезапно резко сел, пробив шлемом нейроинтеграции тонкую, сияющую плёнку барьера с шипением разрывающейся энергии. «Виталя! Ты жив? Всё хорошо? Ничего не болит?» «Малышка… Ты всё так же прекрасна… Как и тогда…» «А ну цыц! Бегом в сканер, нужно узнать, что с тобой сталось. И не перечь! У тебя глаза ФИОЛЕТОВЫЕ.» Как ни странно, исцелившая его сила не оставила глубокого психического следа в душе; псиоником Виталий не стал, хотя в тайне всегда надеялся, что когда-нибудь сможет стаскивать бельё с Насти с помощью телекинеза. Она же, одновременно обрадованно и задумчиво, изучала на устройстве не-когитаторного типа, древнем, но надёжном ноутбуке Hewlett-Packard, какие-то бесконечные списки и сложные изображения, с абсолютно нечеловеческой, машинной скоростью пролистывая тысячи страниц за секунды. Антон какое-то время пытался уследить за мелькающим потоком данных, пока она не переключилась на гигабайты в секунду, и его голографическое восприятие стало окончательно отставать. «ЕБАТЬ! НАШЛА!» Они с ужасом и восхищением в глазах взглянули на человека — человека ли? — которая за несколько минут сделала то, что целая когитаторная стелла выполняла бы не один час. «Насть, что там?» «Солнышко, что ты нашла?» «Нужно синхронизироваться. Псиоником стану я — для меня это принесёт меньше вреда, чем для вас. И, к тому же, порядочно усилит нас.» Парни переглянулись — один живой, другой мёртвый. «Так чего мы ждём?» «Ты уверена, что стоит?» «Уверена, но не на все сто. На двести!» «Эмм… Поехали?» «Делай что должно, и будь что будет…» Настя объединила пальцы обеих рук в священную шестерню, и парни положили свои руки, фантомные механодендриты и полупрозрачные хвосты на её плечи и спину. Из окон ангара, сквозь щели в плитах, засиял ослепительный, пурпурный свет, затмивший на мгновение всю тьму этого мира. Пурпурный свет не слепил, он впитывался. Он входил в неё не через зрачки, а через каждую пору, каждую микротрещину в коже, каждый шрам и аугментацию. Он был холодным и обжигающим одновременно, словно жидкий азот, кипящий в жилах. «Делай что должно...» — последняя осмысленная мысль пронеслась и растворилась в нарастающем гуле. Гул складывался из миллионов голосов. Рёв ярости, переходящий в победный клич. Изощрённый шёпот, сулящий невыразимые наслаждения. Тиканье сложнейших шестерёнок, вычисляющих вероятность в миллиардный знак. Влажный, булькающий кашель, полный жизни и разложения. И над всем этим — мерный, металлический гул машины, вечной и неумолимой. Они не звали её. Они требовали. Пять голосов сливались в один оглушительный аккорд, рвущий душу на части. Кхорн жаждал её ярости, той, что гнала вперёд, когда тело уже отказывалось. Слаанеш — её отчаянной, всепоглощающей любви к хрупкому телу в капсуле. Тзинч — её блестящего, нечеловеческого ума, нашедшего то, что не могла найти ни одна когитаторная стелла. Нургл — её стойкости, её умения выживать там, где всё живое должно было сгнить. Омниссия — самой её плоти, превращённой в оружие, в символ победы машины над тленом. Они предлагали силу. Каждый — свою. Каждый — всю. Их война за неё началась в тот же миг. Настя не стала выбирать. Она вспомнила акт. Не молитву — приказ. Не просьбу — схему. Её сознание, закалённое в двадцати четырёх миллениумах войн, катастроф и потерь, сжалось в идеальный алмазный кристалл воли. «Я уже не прошу. Я требую. Всех. Сразу. По Акту Синхронизации.» Тишина. Мгновенная, абсолютная, оглушительная тишина в её голове. Голоса оборвались, будто их перерезали. А потом свет взорвался. Он хлынул из неё уже не пурпурным, а слепяще-белым сиянием, в котором мелькали отсветы латуни, отблески зелёной слизи, багровые всполохи и геометрические фигуры невозможных цветов. Стены ангара усыпались градиентом, металл скрипел, пытаясь сжаться и расшириться одновременно. Голограмма Антона на мгновение погасла, а когда вспыхнула вновь, в его четырёх глазах стоял немой ужас. «Тасюль... что... что ты сделала?» Но она уже не слышала. Она чувствовала всё. Каждую пылинку в воздухе, каждый тихий вздох Виталия, каждый виток ДНК в личинках в чане с материей. Она видела нити реальности и могла дёрнуть за любую. Она повернулась к репликатору. Восемьдесят часов? Сейчас не было часов. Была только её воля, сплетённая из пяти нитей, каждая из которых рвалась доминировать, но вынужденно подчинялась единому, нечеловеческому сосредоточению. «Готово.» Она не произнесла это губами. Слово прозвучало в воздухе, сотканное из статики и силы. Репликатор взвыл на последнем издыхании и выдал набор готовых МаксДоков — идеальный, сияющий, пахнущий озоном и свежестью, которого не знал этот мир тысячелетия. И только тогда она подняла руку и посмотрела на тыльную сторону ладони. Кожа между шрамами и аугментациями была чистой. Никаких знаков, никаких символов преданности. Ни одного. И все пять — сразу. Она была пустой. И на ней были все. Первой её мыслью был Виталий. Его хриплое, прерывистое дыхание резало её новое, обострённое восприятие болью острее любой физической. Она приобняла его и шагнула к капсуле, и пространство сжалось, позволив им преодолеть расстояние без движения. Её пальцы, обёрнутые в сияние Движущей Силы, коснулись его горячего лба. Пять сил внутри неё взревели в унисон, каждая предлагая своё решение, свой путь исцеления. Ярость, чтобы выжечь скверну. Наслаждение, чтобы превратить боль в экстаз. Знание, чтобы переписать код болезни. Стойкость, чтобы переждать. Машина, чтобы заменить отмирающую плоть. «Нет» — прошептала она, и её голос был тихим, но абсолютной командой. «Иначе. По-моему.» Она выбрала не их пути. Она выбрала свой. Сложный, болезненный, невероятный. Схему, выжженную в её сознании Актом Синхронизации. Она заставила их силы течь в едином, гармоничном ключе, как дирижёр, управляющий взбесившимся оркестром. Процесс занял шестнадцать часов. Шестнадцать часов, в течение которых она, не смыкая глаз, вручную вводила ему каждую инъекцию, стабилизировала каждый поток, следя за тем, как варп-отметины на его коже бледнели и рассасывались, как живое тело отвоёвывало пространство у искажающей его реальности. Её воля была скальпелем, щитом и нитью, сшивающей его душу с плотью. Когда она наконец отключила капсулу и стекло с тихим шипением отъехало, он был просто Виталием. Уставшим, исхудавшим, но — собой. Его сохранившие пурпурный тон глаза смотрели на неё с бездонной, немой благодарностью. «Малышка...» — он выдохнул, и это было самым прекрасным словом на всех языках вселенной. Она рухнула рядом на колени, прижавшись лбом к его плечу, и на мгновение позволила себе просто быть с ним. Не солдатом, не избранницей богов, а женщиной, которая только что выиграла свою главную войну. Но войн всегда больше одной.