Кошмар Элизабет

      Элизабет проснулась так резко, что несколько секунд не могла понять, почему вместо кабинета Джозефа перед глазами снова возникла темница. Сначала ей казалось, что стоит открыть глаза до конца, и сон продолжится в другом месте — в резиденции Тремэйнов, где она впервые встретила Адриана, или в саду, где его пальцы сжимались на ее горле. Но вокруг оставались те же стены, тот же камень, та же темнота, и это испугало сильнее нового кошмара.       Когда она попыталась сесть, под ладонями проступил холод. Сырой воздух осел на коже, взгляд сразу уперся в плотную темноту. Эфирного облака, которое раньше встречало ее после пробуждений и оставалось единственным знаком сохранившегося рассудка, перед ней больше не было. Оно исчезло.       Элизабет моргнула и всмотрелась внимательнее, пытаясь убедить себя, что эфир все еще здесь, просто стал слабее и отступил глубже. Она подняла руку, провела перед собой пальцами, стараясь нащупать его, поймать рассеянные искры, которые прежде осыпались с ее сознания после кошмаров. Пальцы прошли через пустой воздух. Искры не вспыхнули, тонкий свет не дрогнул, и она долго смотрела в одну точку, пока ожидание не утратило смысл.       Значит, это случилось. Сознание не выдержало. То, чего она боялась многие ночи, пришло именно после сна, в котором память наконец подвела ее к Адриану. Элизабет не могла смириться с мыслью: она была так близко к разгадке своего падения, к пониманию того, что произошло перед возвращением в Калидум, но теперь все было кончено. Ее жизнь тоже была кончена.       Прежде она думала, что все слезы давно выплаканы в этой темнице, в кабинете Джозефа, в кошмарах, где унижение возвращалось в новых формах. Правда оказалась куда прозаичнее. Глаза застелила пелена, она закрыла лицо ладонями и согнулась, уткнувшись лбом в колени, не в силах выдержать отчаяние.       Она плакала и не пыталась остановиться. Слезы падали на камень, дыхание рвалось глухими всхлипами, плечи сжимались от холода и усталости. Впервые за все дни заточения Элизабет не заставила себя выпрямиться. Если рассудок действительно рассыпался, сопротивляться было больше нечем, а все попытки добраться до истины привели ее к тому, чего она боялась сильнее смерти, — к утрате собственного «я».       И тогда в тишине раздался звук. Сначала один тяжелый шаг, за ним второй. Эхо проникало в темницу, заставляя сердце сжаться, а тело — собраться в ожидании угрозы.       Сапоги ударяли о камень коридора за решеткой. Поначалу этот звук казался невозможным, потому что за все время заточения к ней никто не приходил. Еду оставляли, пока она спала, дверь оставалась закрытой, коридор пустовал, и Элизабет привыкла думать, что ее бросили внизу до тех пор, пока разум сам не завершит начатое Муфридом. Теперь шаги приближались именно к ее камере. Кто-то все это время знал, где она находится, и пришел в миг, когда перед ней погас последний свет.       Элизабет поднялась и отступила к стене, прижимаясь спиной к холодному камню. Она выбрала место в тени, чтобы решетка оставалась перед ней, и стала слушать. В конце концов шаги остановились. Между прутьями скользнул свет факела, пламя качнулось, и по стенам потянулись длинные неровные тени.       В этот свет шагнул Неккар. Он остановился напротив решетки, осмотрел камеру и задержал взгляд на Элизабет, проверяя, в каком состоянии нашел ее после долгого отсутствия. Тревога и удивление не проступили на его лице. Он смотрел на нее так же, как раньше, когда учил держать спину, поднимать подбородок и быть Элиэной достаточно убедительно, чтобы сама роль начала жить в ее теле.       Элизабет успела подумать, что Неккар пришел один, но из темноты коридора появился второй человек и встал рядом с ним. Когда факел осветил его лицо, она отшатнулась и ударилась плечом о стену.       Рядом с Неккаром стоял Адриан. Страх пришел мгновенно, резкий и телесный. Горло сжалось прежде, чем она успела произнести слово. Память вернула Метрополь, резиденцию Тремэйнов, руку Адриана на ее шее, пальцы, сдавившие горло, и голос, которым он говорил о ее будущем так, как если бы оно давно принадлежало ему. Тогда ей хотелось умереть, потому что смерть казалась легче той жизни, которую он собирался построить в Калидуме, поставив ее рядом с собой в роли императрицы.       Адриан посмотрел на нее через решетку, и Элизабет встретилась с ним взглядом, чувствуя, как страх мешает произнести хоть слово. Тогда Адриан заговорил сам:       — Ну что, Элизабет. Надеюсь, ты усвоила первый урок, потому что я хотел бы попробовать начать с тобой все сначала.       Она не ответила. Смысл фразы доходил медленно, тяжелее самого голоса.       «Первый урок».       Это был только первый урок.       Элизабет снова посмотрела на Неккара, надеясь увидеть в его глазах хотя бы намек на возмущение словами Адриана. Неккар стоял спокойно и рассматривал ее с тем же ожиданием ответа, что и Адриан, которого он привел и, по всей видимости, поддерживал в каждом решении.       Тогда первая уверенность дрогнула. Может быть, она не сходила с ума так, как думала. Может быть, исчезнувшее облако было частью того же урока. Возможно, ее заставили поверить, что рассудок распадается, что сны пожирают память, что каждое пробуждение приближает ее к пустоте. Все это было частью урока, который должен был научить ее вести себя правильно.       Элизабет попыталась понять, за что именно ее наказывали. Ответ поднялся не сразу, но, появившись, соединил разрозненные обрывки в одну логическую цепочку. Она пыталась освободиться от роли подставной императрицы, которую для нее выстроили Неккар и династия. Она узнала больше, чем должна была знать, о своем втором воплощении, Обители, планах Неопалимых и лжи, на которой держалось ее существование в Калидуме. Она перестала быть послушным отражением Элиэны и попыталась говорить от собственного имени. За это она заплатила своим достоинством.       Элизабет опустила взгляд на каменный пол. Слезы еще оставались на лице, кожа под глазами стянулась от соли, ладони были холодными. Она понимала, что сейчас от нее ждут ответа, и ответ должен прозвучать при Неккаре. Если она согласится с тем, что усвоила преподанный урок, ее выведут наверх, вернут в покои, оденут и поставят рядом с Адрианом. Если откажется, решетка останется закрытой, и темница вновь погрузится в темноту.       Эта мысль подействовала сильнее угроз. Она не хотела оставаться здесь. Не хотела умирать внизу, сходя с ума в одиночестве. Не хотела быть вечной узницей подземелья Калидума, когда могла вернуться к роли императрицы, даже если это будет стоить ей уважения к самой себе.       Если уступка могла вернуть ей комнату, служанок и свет дворца, она была готова принять эту передышку. Если покорность давала хотя бы возможность выбраться из темницы, Элизабет не имела сил отказаться от нее. Она ненавидела этот выбор, но еще сильнее боялась остаться здесь.       Наконец она подняла голову.       — Я согласна, — произнесла Элизабет. Голос вышел хриплым, но слова прозвучали ясно. — Для меня честь снова встретиться с вами, Ваше Величество.

***

      Адриан пообещал, что они начнут все заново, и Элизабет с удивлением убедилась: на этот раз его слова не разошлись с делом. Когда решетка ее камеры открылась и Неккар с Адрианом позволили ей выйти, она не покинула место своего заключения сразу. Некоторое время она стояла у порога, глядя на проем, и не решалась переступить через него. Мысль о том, что стоит сделать шаг — и прутья сомкнутся за спиной, возникла сразу и удерживала ее на месте. Она боялась, что стоит ей выйти — ее затолкнут обратно, что стоит пройти мимо — ее схватят, прижмут к стене, разденут и возьмут прямо здесь, вдвоем, и все происходящее окажется новым кошмаром.       Но ничего не произошло.       Ее вывели из темницы и провели по коридорам дворца. Дорога была знакомой. Они миновали галереи и лестницы, которыми она ходила много раз прежде, и вскоре Элизабет вновь оказалась в императорских покоях.       Там ее встретили Аннабель и Клэр. Они вели себя так же, как всегда, будто ничего не изменилось, будто Элизабет не сидела в темнице, а они сами не видели, что с ней сделали в утро ареста. Сначала это насторожило ее. На мгновение ей показалось, что перед ней разыгрывают новую сцену, в которой от нее ждут нужной реакции. Но затем она остановилась на другом объяснении: Аннабель и Клэр держались по-прежнему намеренно, понимая, в каком состоянии она вернулась, и не желая лишний раз напоминать ей о темнице.       Аннабель помогла снять грязное платье, Клэр приготовила ванну. Их голоса звучали тихо, а руки двигались привычно. Но Элизабет больше не могла воспринимать их заботу, как раньше. Память о темнице не отпускала, и каждое прикосновение сначала отзывалось в теле коротким напряжением. Это проходило не сразу, и ей приходилось удерживать себя, чтобы не отстраниться. Вместе с этим возникал и другой отклик, знакомый ей по последним кошмарам, и именно его она подавляла сильнее всего, потому что за ним следовало чувство стыда.       Постепенно жизнь во дворце вошла в привычный распорядок. Дни шли один за другим, возвращались придворные ритуалы, и со стороны могло показаться, что ничего не произошло. Но положение изменилось. Если прежде Калидум признавал только одну императрицу, теперь у него появился и император. Адриана представили народу как Эйдена, и калидумцы приняли его без колебаний.       Во дворце это быстро стало главным предметом разговоров. Слуги улыбались, Благие Сестры склоняли головы с особой теплотой, гвардейцы приветствовали ее подчеркнуто почтительно. Где бы она ни появлялась, в галереях дворца или в садах, разговор неизменно возвращался к одному и тому же: к будущему союзу, к возвращению ее сопряженного супруга, к пожеланиям счастья и напоминаниям о скорой свадьбе. Вскоре был назван день.       С самим Адрианом она виделась редко. Он занимался делами династии и редко появлялся в ее покоях. Элизабет заметила, что это дает ей передышку. Возвращение к прежней жизни заняло время. В первые дни тело реагировало на любое прикосновение: она вздрагивала, когда Аннабель касалась ее плеча или Клэр поправляла складки платья. Ночью она иногда просыпалась и несколько мгновений не понимала, где находится, пока взгляд не находил знакомые стены спальни.       Со временем страх перед кошмарами и перед тем, что происходящее в любой момент может снова обернуться одним из них, начал ослабевать. Она перестала ждать, что решетка внезапно окажется перед ней, и прикосновения больше не вызывали того резкого напряжения, которое недавно проходило по телу. Кошмары приходили реже, и утро больше не начиналось с ощущения грязи на коже, знакомого по подземелью. Она помнила, что с ней произошло, и не пыталась это вытеснить, но в какой-то момент приняла для себя решение жить дальше и во что бы то ни стало держаться за него.       Руководствуясь этим, Элизабет изменила собственное поведение. Она стала тише и внимательнее к границам, в которых существовала. Она больше не вмешивалась в происходящее за пределами своих покоев и не задавала вопросов о том, о чем ей не говорили. В конце концов она поняла, как устроен этот дворец и какие правила в нем действуют, и приняла, что их обязаны соблюдать все, в том числе она сама. Элизабет сознательно подстраивалась под этот порядок, больше не напоминая о своем положении и не настаивая на нем, потому что поверила: если будет покорной, Адриан и Неккар ее больше не тронут, а новая реальность, не лучшая, но та, в которой она сможет жить, не рассыплется, как очередной кошмар.       Страх смерти всегда оставался для нее самым сильным. Именно он заставлял принимать происходящее, держаться за новую жизнь, даже когда она ясно понимала, какой ценой это дается. Она соглашалась с тем, что раньше отвергла бы без колебаний, и постепенно это согласие перестало казаться временным. В какой-то момент она допустила мысль, что так можно существовать дальше, и эта мысль закрепилась прочнее, чем ей хотелось бы признать.       Возможно, ей было больно от мысли, что ее сказка рассыпалась. Возможно, ей было страшно от понимания, что однажды Адриан придет к ней, требуя того же внимания и любви, которые когда-то были естественными между Эйденом и Элиэной. Но пока он этого не делал, Элизабет все устраивало. Казалось, ничто не могло поколебать ее решимость приспособиться к новой жизни.       Но все изменилось в тот вечер, когда Адриан наконец вспомнил о ней, точнее, о том, что ее покои вскоре должны были стать и его покоями.       Элизабет застала их, когда вернулась после очередного ужина. Дверь открылась легко, как всегда, и она вошла, не ожидая увидеть ничего необычного. Закрыв за собой дверь, она обернулась и остановилась.       Адриан лежал на ее кровати обнаженным.       Его бледная метрополийская кожа сливалась с белизной простыней. На этом фоне особенно четко выделялся силуэт Клэр. Она сидела на нем верхом, и мягкий свет факелов скользил по ее спине, подчеркивая теплый оттенок кожи. Светлые вьющиеся волосы спадали с плеч свободными прядями и рассыпались по лопаткам, сдвигаясь вперед, когда она наклонялась и упиралась ладонями в его грудь.       Адриан целовал ее жадно. Одна его рука зарылась в густые волосы Клэр и удерживала ее голову, не позволяя отстраниться. Пальцы другой руки впились в ее ягодицу, сжимая кожу так сильно, что та белела под ними. Он лежал под ней, но не был пассивен: каждый раз, когда Клэр приподнималась, он подавался ей навстречу снизу, вбиваясь в нее, а затем снова принимал ее вес, когда она опускалась на его член.       Клэр держалась над ним уверенно. Ее спина выгибалась, мышцы живота и талии напрягались, удерживая равновесие. Она поднималась и вновь опускалась, принимая его глубоко. Когда она приподнималась выше, его член на мгновение показывался между их телами — светлый, напряженный, влажный — и сразу исчезал внутри нее, когда она опускалась обратно.       Простыни тихо шуршали под их телами. Кровать глухо поскрипывала. Этот приглушенный ритм оставался единственным звуком в комнате.       Несколько мгновений Элизабет просто смотрела, не понимая, что именно видит.       Она не ожидала, что когда-либо станет свидетельницей подобной сцены. Мысль о том, что это происходит здесь, в ее собственной спальне, не укладывалась в голове. Ее будущий супруг, человек, которого теперь называли Эйденом и которому предстояло стать императором Калидума, лежал в ее постели, а на нем сидела Клэр, одна из тех, кому она привыкла доверять больше остальных.       Осознание происходящего приходило постепенно.       Это не выглядело случайностью и не походило на неловкое недоразумение, которое можно было объяснить или оправдать. Клэр не пыталась остановиться или скрыться. Ее бедра продолжали двигаться, принимая его, и по тому, как дрожало ее тело, было понятно, что она получает удовольствие, что ее никто не заставляет и не берет против воли.       Элизабет стояла у двери и не могла сделать ни шага.       Ее будущий супруг, «Эйден», действительно изменял ей с ее ближайшей подругой.       Они не остановились, пока Элизабет сама не заявила о своем присутствии. Она тихо прокашлялась у двери. Звук вышел негромким, но в тишине комнаты оказался достаточным.       Клэр словно вырвали из состояния транса, в котором для нее не существовало ничего, кроме Адриана. Она резко обернулась. Увидев Элизабет, на мгновение застыла, и выражение ее лица изменилось так быстро, что за этим было больно наблюдать. Уверенность исчезла, уступив напряжению человека, внезапно вспомнившего, где он находится и кто перед ним.       Элизабет стало обидно от такой реакции. Клэр испытала стыд, но не за то, что забралась на Адриана и отдалась ему в ее спальне, где они проводили вечера втроем с Аннабель, говорили об Эйдене, о ее любви к нему и мечтах. Стыд возник только потому, что их застали.       Клэр торопливо соскочила с Адриана, не дав ему закончить, сорвала с постели покрывало и попыталась прикрыться. Ткань сбилась в руках, и она прижала ее к телу, будто этого могло быть достаточно.       На мгновение в памяти Элизабет всплыло другое утро, когда за ней пришел Муфрид. Она сама тогда стояла перед гвардейцами почти так же, прижимая к себе покрывало. Воспоминание поднялось резко и отозвалось в теле тяжестью. Ассоциация была настолько неуместной в этот момент, настолько ошеломляющей своей жестокостью и несправедливостью, что на секунду ей захотелось ответить тем же и сделать с Клэр то, что сделали тогда с ней: сорвать ткань и заставить ее остаться перед всеми в той же беспомощности.       Клэр смотрела на Элизабет, ожидая реакции. Казалось, она заранее готовилась услышать крик или обвинение.       Но ничего не последовало.       Элизабет молчала. Сказать ей было нечего.       Когда Клэр поняла, что молчание не нарушится и единственное, что она может сделать, — уйти, она шагнула к двери. Но когда поравнялась с Элизабет, голос Адриана остановил ее:       — Разве я приказывал тебе уходить?       Клэр замерла рядом с Элизабет, и они вместе обернулись к нему. Несколько мгновений никто не двигался, пока Адриан по-прежнему лежал на кровати, раскинувшись на смятых простынях, и смотрел на девушек с ленивой, самодовольной улыбкой. Его нагота его не смущала. Между его ног стоял член, и по тому, что напряжение не ослабло, Элизабет поняла: ее появление ничуть не помешало ему, а только усилило возбуждение.       Наверное, именно поэтому он выбрал для измены ее спальню. Он хотел, чтобы она их застала.       Она позволила взгляду скользнуть по его телу и на мгновение задержалась ниже. Его кожа оставалась такой же бледной. Член выглядел узким, немного кривым, с проступающими венами. От этого зрелища внутри сразу возникло отторжение. И именно этот человек должен был стать ее мужем.       Адриан приподнялся на локте и, не сводя с нее взгляда, заговорил:       — Ты так внимательно смотришь. Хочешь присоединиться? Можешь попробовать — пора учиться. А если нет…       Он перевел взгляд на Клэр и лениво поманил ее пальцем.       — Мне хватит и твоей подружки.       Элизабет не сдвинулась с места. Клэр замялась на мгновение, но затем, вспомнив, кем был Адриан, ее императором, вернулась к кровати. Подойдя ближе, она остановилась, затем забралась на постель и хотела оседлать его, как прежде, но он не дал ей этого сделать, взяв за волосы и направив голову вниз.       Клэр сразу поняла, что от нее требуется, и, не оставив себе времени на сомнения, провела языком по головке, затем взяла член в рот и начала двигаться, подстраиваясь под заданный ритм. Ее голова опускалась и поднималась, рука помогала удерживать темп.       Это стало последней каплей.       Элизабет отвернулась. Не сказав ни слова, она развернулась и вышла за дверь, оставив за спиной комнату, где продолжилось то, чему она больше не могла быть свидетелем.       С тех пор это стало для Адриана странной привычкой. Пока Элизабет пыталась вытеснить из памяти ту сцену, он, казалось, все сильнее увлекался самой возможностью повторять ее. Дворец жил слухами, и слухи распространялись быстро. Благие Сестры перешептывались в коридорах и галереях, обсуждая, каким Адриан оказался любовником и с кем из них успел провести ночь. Сначала эти разговоры звучали приглушенно и осторожно, но постепенно становились откровеннее, и остановить их было невозможно.       Элизабет старалась не слушать. Она проходила мимо, делая вид, что подобные разговоры не имеют к ней отношения, но с каждым днем они звучали отчетливее, и игнорировать их было труднее.       Говорили, что Адриан редко проводил ночь с одной и той же женщиной дважды, будто стремился перебрать всех. Но о тех немногих, кому все же случалось оказаться в его покоях снова, рассказывали иначе. С ними он позволял себе больше. Он приглашал сразу нескольких, заставлял их ласкать друг друга у него на глазах, а затем выбирал ту, которая нравилась ему больше остальных.       Сама мысль о том, каким Адриан обещал быть супругом, была тяжелой, но еще тяжелее ее делала реакция дворца. Элизабет ожидала другого: сдержанного недовольства, невысказанного осуждения, попыток напомнить, как должен вести себя император Калидума. Но во дворце реагировали иначе. Разговоры не сводились к оценке. Калидумцы обсуждали подробности, задерживаясь на деталях. Благие Сестры хвастались, если им выпадала ночь с императором, гвардейцы гордились им как мужчиной, а Неккар, который должен был напомнить Адриану о правилах приличия и предстоящей свадьбе, молчал, тем самым закрепляя его поведение как норму.       Именно это делало происходящее невыносимым: то, как легко Калидум принял нового императора и как быстро все забыли о ней.       Последним ударом стало существование Клэр и слухи о ней, которые появились одними из первых и с тех пор не затихали, а только множились. Ее видели в покоях Адриана чаще других, и вокруг этого постепенно складывались новые намеки. Одни шептали, что причина проста: она была близка к Элизабет и, возможно, именно этим привлекла Адриана, потому что сама возможность открыто изменять будущей супруге с ее ближайшей подругой только усиливала его интерес. Другие шли дальше и предполагали, что они проводят время втроем. Эти слова повторялись все чаще, и Элизабет больше не могла отделаться от ощущения, что поведение Адриана затрагивает и ее, втягивая в сплетни против ее воли.       Это унижало. После стольких лет, прожитых с уверенностью в собственном целомудрии, после веры в высокую и почти священную любовь Эйдена, которую она носила в себе, новая реальность не укладывалась в прежние представления. Ей было стыдно перед Благими Сестрами, перед гвардейцами, и вместе с тем стыдно за них. Калидум, в котором она была единственной императрицей, виделся ей иным: там заданная Элиэной мораль сохранялась, а не превращалась в насмешку, в которую ее обратил Адриан вместе со своей новой любовницей, Клэр.       Элизабет ловила себя на том, что одни мысли о Клэр вызывают в ней не просто раздражение, а настоящую ненависть. Это чувство возвращалось и усиливалось всякий раз, когда она замечала новую деталь. Да, она больше не заставала их так, как в тот первый вечер, но в этом не было необходимости. Признаки были слишком очевидными. Синяки на коже, которые Клэр не всегда успевала скрыть. Выражение лица, смущенное и вместе с тем довольное, когда их взгляды встречались. Поздние возвращения, растрепанные волосы, припухшие губы, мятая ткань платья. Эти детали повторялись и постепенно складывались в одну картину, которую нельзя было объяснить иначе: Клэр действительно была любовницей Адриана и, судя по всему, ей это нравилось, как и ее новое положение при дворце, которому сама Элизабет возразить не могла.       Мысль о возвращении в темницу пугала. Она помнила холод камня, запах сырости и то, как легко может исчезнуть привычный мир, если Адриан или Неккар решат, что ей нужно преподать новый урок. Этот страх не позволял ей действовать открыто.       И тогда она решила взбунтоваться иначе.       Она даже не помнила имени этого человека. Знала только, что он был одним из Неопалимых гвардейцев и что его лицо показалось ей красивее других, когда она заметила его среди стражи. В тот день она приказала ему сопровождать ее на прогулке. Он подчинился без колебаний, не позволяя себе ослушаться приказа императрицы.       Они вышли в сад. Дорожки уходили между деревьями, и дворец постепенно скрывался за густой листвой, так что вскоре вокруг остались только тишина и запах нагретой земли.       Там все и произошло.       Элизабет не стала ничего объяснять. Остановившись на узкой тропе среди деревьев, она обернулась к гвардейцу и спокойно приказала ему встать спиной к ближайшему стволу. Он на мгновение замер, не сразу поняв, чего она от него требует, но ослушаться не решился и выполнил приказ.       Элизабет подошла ближе, почти так же, как когда-то Адриан подошел к ней в день их знакомства, прижав ее к дереву, и это воспоминание она теперь не забывала. Она остановилась вплотную, так что между ними не осталось свободного пространства. Сначала ее ладонь легла на его грудь. Ткань мундира была плотной и прохладной, и под ней ощущалась упругая сила тела. В отличие от Адриана, смертного аристократа с худощавым телом и слабыми мышцами, этот Неопалимый был сложен безупречно. Элизабет не стеснялась признавать, что ей нравились мужчины в форме. Ее пальцы медленно очертили линию груди, скользнули вверх к вороту и задержались у основания шеи. Она почувствовала, как он замер под ее прикосновением, не решаясь отстраниться или ответить.       Затем ее рука поднялась выше. Она коснулась его лица, провела пальцами по щеке и скуле, проверяя собственное решение. После этого ладонь легла на его шею, а пальцы сомкнулись у затылка. Только тогда она потянулась к нему. Ее губы коснулись его губ, и поцелуй, сначала короткий, сразу стал глубже. Она прижалась к нему сильнее, притянула за шею ближе к себе и раскрыла губы, углубляя поцелуй с такой ясной настойчивостью, что у него не могло остаться сомнений в том, чего она хочет.       Поцелуй оказался неожиданным для них обоих. Гвардеец сначала замер, но вскоре ответил, сдержанно, но с заметной страстью. Он обнял ее крепче, положил ладони на талию и развернул так, что ее спина коснулась ствола дерева. Это не напоминало то, что произошло с ней в резиденции Тремэйнов. Гвардеец держал ее уверенно, но без грубости, и в его прикосновениях ощущалась осторожность человека, который еще не до конца верил в происходящее. Когда она обняла его за шею и притянула ближе, он позволил себе скользнуть руками выше, от талии к груди. Пальцы задержались на ткани платья, затем он осторожно сдвинул бретельку, обнажив грудь с затвердевшими сосками. Элизабет не остановила его. Когда его ладонь сомкнулась вокруг ее груди и сжала ее, а большой палец начал играть с соском, она только прижалась сильнее, давая понять, что он может продолжать.       Гвардеец подхватил ее неожиданно легко. Не снимая с нее платья, он приподнял ее и прижал к дереву, и Элизабет обвила его торс ногами, удерживая равновесие. Через ткань она чувствовала его возбуждение, жар тела и то, как он прижимается ближе, не прерывая поцелуя. Она склонилась к его уху и тихо прошептала:       — Сделай это.       Он замер на мгновение, проверяя, не ослышался ли, а затем, продолжая удерживать ее одной рукой, второй освободил себя. Даже с первого взгляда было видно, что его член крупнее, чем у Адриана. Когда он вошел в нее, Элизабет невольно выдохнула и издала тихий стон. Боль вспыхнула резко, но следом пришло другое ощущение, тяжелое, плотное, на мгновение сбившее ход мыслей. В этот момент она ясно поняла, как сильно ей не хватало этой близости.       Может быть, в кошмарах ее тело и принадлежало многим, но в реальности она еще ни с кем не была. И этот гвардеец стал ее первым мужчиной.       На мгновение он растерялся, почувствовав ее узость. Движение прервалось, едва начавшись, и он остановился, давая ей время привыкнуть к новому ощущению, а себе — убедиться, что он все понял правильно.       — Ваше Величество? — тихо спросил он.       Элизабет посмотрела на него. В ее взгляде не было благодарности или смущения. Забота, прозвучавшая в его голосе, только раздражала. Подняв руку, она вплела пальцы в волосы на его затылке и слегка потянула назад, сама наклоняясь ближе и глядя на него сверху вниз.       — Разве я приказывала тебе останавливаться? — спросила она.       В этот момент она не заметила, насколько точно повторила слова Адриана.       Гвардеец снова начал двигаться, и это позволило ей отвлечься. Она чувствовала его внутри себя, ощущала, как его тело прижимает ее к шершавой коре, как каждый толчок отдается в теле тяжелым ритмом. Кожа терлась о ее клитор, вызывая вспышки удовольствия, но все это оставалось поверхностным, не складываясь в цельное ощущение. Мужчина постепенно перестал сдерживаться. Он начал целовать ее жадно и неловко, сжимал ее бедра и ягодицы, удерживая выше и продолжая толкаться снизу. Но для самой Элизабет происходящее сводилось к одному — к возможности отомстить. Ни радости, ни настоящего отклика она не чувствовала.       Закрыв глаза, она поймала себя на том, что пытается представить на его месте кого-то другого. Память сразу подбросила образ Джозефа, того, кто во сне довел ее до оргазма дважды, заставив забыть о страхе и боли. Но сравнивать с ним этого гвардейца она не хотела. Он не заслуживал такого сравнения. Элизабет попыталась представить кого-то еще: русого и темноволосого из ее кошмара, Муфрида, Неккара, кого угодно. Единственными, кого она не позволила себе представить, были Адриан и, как ни странно, Эйден. Первый был недостоин даже ее фантазии. Второго она не хотела втягивать в эту измену.       Все закончилось быстро. Слишком быстро. Такой сильный и уверенный на первый взгляд Неопалимый не продержался и нескольких минут. Возможно, на это повлияло то, что она была его императрицей, и сама мысль о близости с ней доводила его до предела. В последний раз толкнувшись, он замер, и Элизабет ощутила, как его семя заполняет ее изнутри.       Она тихо усмехнулась. Этот Неопалимый, вероятно, будет помнить эту встречу долго. Будет рассказывать другим гвардейцам, как взял ее здесь, у этого дерева, прижав к стволу, и как кончил в нее, оставив свой след. К счастью, они не были сопряженной парой, и потому это не могло привести ни к каким последствиям.       Когда он осторожно поставил ее на землю, Элизабет спокойно привела себя в порядок. Она ничего не сказала. Ей было безразлично, что он думает, понравилось ему или нет. Она даже не хотела знать его имени. Элизабет поправила прическу, разгладила платье, но не стала избавляться от его семени внутри, потому что именно ради этого затеяла все происходящее.       Адриан изменял ей изощренно.       И теперь она собиралась отплатить ему тем же.       Вернувшись во дворец, Элизабет сразу приказала приготовить для нее купальню. В ее покоях не было обычной ванны. В одной из соседних комнат располагалась широкая каменная купель, выложенная гладкими светлыми плитами и утопленная в пол так, что в нее можно было спуститься по двум низким ступеням. Вода доходила почти до груди сидящего человека, позволяя вытянуться и полностью погрузиться. Служанки действовали привычно: без лишних вопросов и без попыток поймать ее взгляд. Купель быстро наполнили горячей водой, добавили масла и настои трав, и над поверхностью поднялся густой теплый пар.       Клэр и Аннабель помогли ей раздеться. Элизабет спустилась в воду и вытянулась в купели, опираясь спиной о гладкий каменный край. Вода сомкнулась вокруг тела, мягко приподняла грудь и плечи. Несколько мгновений она лежала неподвижно, чувствуя, как тепло постепенно снимает напряжение, оставшееся после прогулки.       Все происходило по привычному порядку. Аннабель занялась ее волосами, осторожно расплетая пряди и смачивая их водой, а Клэр, опустившись на край купели, взяла губку и начала медленно проводить ею по плечам и груди, смывая уличную пыль. Теплая вода тихо колыхалась у стенок каменной чаши, губка мягко скользила по коже, и несколько минут в комнате слышался только негромкий плеск. Затем рука Клэр опустилась ниже, и именно в этот момент Элизабет произнесла:       — Аннабель, будь добра, оставь нас. И закрой дверь.       Аннабель подняла голову. На мгновение в ее взгляде мелькнуло недоумение, но она не стала задавать вопросов, коротко кивнула и поднялась. У порога она бросила быстрый взгляд на Клэр — настороженный, внимательный, — словно по ее реакции пыталась понять, что происходит, после чего дверь закрылась, и в комнате остались только двое.       Клэр заметно напряглась. Ее рука на мгновение замерла, но она быстро заставила себя продолжить, опуская губку в воду и снова проводя ею по коже Элизабет, хотя теперь каждое прикосновение стало осторожнее и сдержаннее. Элизабет наблюдала за ней молча, затем сказала:       — Остановись.       Клэр подняла взгляд.       — Этого недостаточно, — продолжила Элизабет тем же ровным тоном. — Мне нужно избавиться от грязи иначе.       В памяти всплыли искаженные воспоминания, которые преследовали ее в темнице. В них Клэр склонялась над купелью, и происходящее выглядело настолько правдоподобно, что граница между вымыслом и реальностью временами стиралась. Тогда Элизабет не могла понять, было ли это частью кошмара или обрывком прошлого, пытавшегося пробиться через беспамятство. Теперь она решила осуществить это в действительности.       — Разденься, — приказала она.       Клэр побледнела, но ослушаться не решилась. Она медленно сняла платье, позволив ткани соскользнуть на пол, и, выпрямившись, замерла под чужим взглядом. Элизабет не спешила. Ее взгляд скользнул по телу служанки без всякой деликатности: от сильных округлых бедер с мягкой линией внутренней стороны выше, по животу, где под гладкой кожей едва заметно двигались мышцы, пока Клэр пыталась удержать дыхание, затем к полной тяжелой груди с темными сосками, сжавшимися от прохладного воздуха и напряжения. Именно там Элизабет задержалась дольше.       Клэр это почувствовала. Ее плечи едва заметно сдвинулись, будто она хотела прикрыться, но руки так и остались опущенными вдоль тела. Теплый пар оседал на коже, а она стояла неподвижно, принимая этот холодный, оценивающий взгляд, пока Элизабет рассматривала ее без малейшего смущения и не придавала значения тому, насколько мучительным для Клэр было это внимание.       — Подойди ближе, — сказала она.       Клэр сделала шаг к купели. Теплый пар поднимался над водой и оседал на ее коже, смягчая очертания тела. Она остановилась у самого края, не поднимая глаз.       — В воду, — спокойно приказала Элизабет.       Клэр послушалась. Она осторожно опустила ногу на каменную ступень, затем вторую и медленно спустилась в купель. Вода сомкнулась вокруг ее ступней, поднялась по щиколоткам, затем выше, к коленям. На мгновение она остановилась, собираясь с духом, после чего сделала еще шаг и опустилась перед Элизабет на колени. Гладкий камень дна оказался под ее коленями, вода доходила до бедер, и от малейшего движения по поверхности расходились мягкие круги.       Элизабет слегка раздвинула колени в воде и посмотрела на нее сверху.       — Не стесняйся, подвинься ближе, — сказала она ровно. — Адриана же ты не стеснялась.       Клэр медленно придвинулась. Ее дыхание стало глубже, но она по-прежнему не поднимала взгляд, и расстояние между ними почти исчезло. Вода тихо колыхалась вокруг их тел, теплый пар оседал на плечах и волосах.       Элизабет некоторое время молчала, наблюдая за ней, затем медленно поднялась из воды и села на внешний край купели, позволяя воде стекать по коже. Теперь она находилась выше, и Клэр, стоя в воде, невольно оказалась перед ней. После этого Элизабет протянула руку, коснулась влажных волос Клэр и мягко, но настойчиво направила ее голову ниже, повторив жест, которым Адриан, вероятно, не раз опускал ее голову перед собой.       Клэр наклонилась неуверенно. Ее руки легли на край купели рядом с бедрами Элизабет, пальцы сжались на гладком камне. Она приблизилась еще, едва касаясь ее, и в этот момент заметила то, что невозможно было не заметить, — чужое семя, оставшееся у нее между ног. Смысл приказа стал ясен сразу, и Клэр попыталась отстраниться.       Но Элизабет резко схватила ее за волосы и притянула обратно.       — Ты не выйдешь отсюда, пока все не уберешь, — тихо произнесла она. — И пока я не кончу. Поэтому в твоих интересах быть старательной.       Клэр замерла и несколько мгновений не двигалась, прежде чем медленно склониться ниже, не поднимая взгляда. Ее плечи заметно дрожали. Сначала она осторожно коснулась губами, проверяя реакцию, затем язык скользнул ниже по влажной коже, собирая то, что Элизабет приказала ей убрать. Элизабет ощутила прикосновение и едва заметно напряглась, но не сказала ни слова, удерживая ее на месте.       Постепенно Клэр начала действовать увереннее. Ее язык двигался медленно и тщательно, сначала очищая кожу, затем задерживаясь там, где чувствительность ощущалась острее. Она работала сосредоточенно, понимая, что от этого зависит, как быстро все закончится. Теплая вода тихо колыхалась вокруг ее тела. Элизабет закрыла глаза и откинула голову назад, позволяя телу расслабиться. Ее ноги слегка раздвинулись, одна из них легла на плечо Клэр, закрепляя нужное положение.       Вскоре дыхание Клэр стало тяжелее, и вместе с этим ускорились движения. Ее язык дольше задерживался на клиторе, проводя по нему медленными кругами, затем снова опускался ниже, но возвращался быстрее, чем прежде. Через некоторое время одной рукой она осторожно опустилась в воду, не прерывая заданного ритма, а второй коснулась бедра Элизабет и медленно повела пальцы выше, проверяя реакцию прежде, чем углубить движение. Найдя вход, она на мгновение задержалась, удерживая контакт, и только затем ввела один палец, затем второй, не меняя положения головы и продолжая работать языком выше. Движение руки постепенно подстроилось под уже заданный темп, и плечи включились в этот ритм.       Элизабет резко втянула воздух. Ее бедра подались вперед, сокращая дистанцию, и дыхание перестало быть сдержанным, переходя в глубокое и прерывистое. Клэр ускорилась, ее движения стали резче, менее ровными, но она не останавливалась. В какой-то момент ее плечи дрогнули сильнее, дыхание сорвалось, и Элизабет почувствовала, как на кожу падают горячие капли. Клэр пыталась сдержаться, но не смогла, и слезы начали стекать по щекам, смешиваясь с влагой и паром.       Элизабет открыла глаза. Продолжая держать Клэр за волосы, она усилила давление, не оставляя ей пространства для отступления. Теперь каждое прикосновение отзывалось резче, напряжение росло быстрее, и мысль о том, что Клэр продолжает, несмотря на слезы, только сильнее закрепляла в ней холодную уверенность: это наказание было заслуженным. Клэр почти задыхалась, сбивалась, теряла прежнюю точность, но не останавливалась, потому что знала, что непослушание будет стоить ей дороже.       Напряжение быстро достигло предела. Элизабет резко притянула ее ближе, бедра сжались сильнее, и тело содрогнулось. Она позволила этому ощущению пройти до конца, откинув голову назад. Только после этого ее руки ослабли.       Клэр сразу отстранилась, тяжело дыша. Она подняла голову и уставилась на нее, заплаканная, с влажными ресницами, с лицом, покрасневшим от стыда, и глазами, распахнутыми от ужаса. Элизабет посмотрела на нее сверху вниз, и желание добить ее заглушило любое проявление милосердия.       — А теперь пошла вон, — с презрением процедила она.       Клэр не ответила. Она поспешно поднялась из воды, отвернувшись от Элизабет, как только ей это позволили, быстро оделась и покинула императорские покои.       Элизабет осталась одна.       Опустившись назад в воду, она медленно откинулась, позволяя телу снова погрузиться в тепло купели. Поверхность слегка колыхнулась, затем успокоилась. Вода постепенно остывала вокруг кожи. Несколько мгновений она лежала неподвижно, глядя в потолок сквозь поднимающийся пар. На ее губах появилась едва заметная холодная улыбка.       Впервые за долгое время Элизабет позволила себе спокойно признать то, о чем раньше старалась не думать. Даже если Адриан решит наказать ее за случившееся, каждое мгновение этой сцены и сама мысль о том, как Клэр сейчас побежит к своему любовнику жаловаться, все равно стоили этого.