Полный песец

Утром Дорхан сажает меня на лошадь перед собой. Это, конечно, лучше, чем путешествовать связанным на крупе, но тоже далеко от идеала. Каждый шаг отдается болью в раздолбанной жопе, и я постоянно ерзаю, пытаясь устроиться поудобнее. Но хуже всего — всю дорогу он меня тискает. То сжимает бёдра, то лезет пальцами под рубаху и оглаживает соски, то в шею целует, слюняво, шумно, как будто я его любовница, а не пленник. Мерзость. Будто ему скучно просто держать поводья — нужно ещё и меня разминать. Прижимает к себе так, что ребра хрустят, а сзади его огромный стоячий хрен упирается в мою спину. — Как твоя узенькая дырочка, Милли? — шепчет он мне в ухо. — Готова снова принимать меня? Как будто тебе не поебать, готова она или нет. — Если она и была узкой, то после твоего полена точно нет, — шиплю я. Дорхан смеется, трется об меня сзади. — Хочу твою маленькую жопку натянуть, с ума схожу. Как доедем до деревни, ни минуты ждать не буду. Разложу тебя на кровати, раздвину твои худые ножки, — он облизывает мочку моего уха, втягивает ее в рот. — Снова послушаю, как ты пищишь. Всю ночь буду брать тебя, сладкий мой. Хорошо, что я сижу впереди, потому что вряд ли бы ему понравилось кислое выражение на моей роже.

***

Спустя несколько часов я уже полностью перестаю чувствовать свою отбитую жопу. Мы едем через лес, когда Дорхан вдруг поднимает руку и останавливает отряд. — Перекур, — говорит и спрыгивает на землю, стягивая меня за собой. Я еще не успеваю понять, что происходит, а его воины уже ухмыляются, глядя на меня. Он тянет вглубь леса, от тропы. — Дорха-ан, — тяну я, охваченный очень-очень плохим предчувствием. — Чего ты… — Не могу ждать, лапушка, яйца сейчас лопнут, — рычит он. — Чуть на коне тебя не взял. Прижимает меня рожей к дереву, стягивает штаны и сразу же начинает мять зад. Раздвигает ягодицы, гладит анус пальцами. Плюет на них и вставляет. Я шиплю. — Справишься, маленький? — спрашивает. — Лучше бы тебе справиться, все равно выебу. На мое счастье, жопа моя восстанавливается быстро — иначе я бы, наверно, уже давно кончился. Вот и сейчас ощущения вполне терпимые. Дорхан заставляет меня прогнуться и вгоняет свой хрен. — Ммм… Идеально, Милли… Моя тугая шлюшка, — рычит он, наклонившись надо мной и обхватив своими огромными лапищами. Долбит меня быстро, глубоко, с громкими шлепками бедер. Я упираюсь ладонями в шершавый ствол и пытаюсь мысленно отстраниться от этого раздирающего ощущения внутри. Гляжу на жучка, который ползет по коре. Маленькая букашка, карабкается, будто у неё есть цель. Вдруг останавливается, разворачивается и ползёт обратно. Смешно — тупица, вроде, без толку носится туда-сюда… но всё равно может сам решать, куда ему ползти. — Пищи, малыш, давай же, — нетерпеливо требует Дорхан. Он меняет угол проникновения, член теперь со всей силы бьется в чувствительную точку. Отстраняться больше не получается — и я громко жалобно визжу. — Вот так, маленький, вот так, — горячо шепчет он мне в ухо, целует в шею, прижимает к себе сильнее. Дорхан неистово меня ебёт, и я вдруг понимаю, что начинаю возбуждаться. Каждый толчок пробивает насквозь, и вместе с болью приходит что-то другое — тошнотворно-сладкое, от чего кожа покрывается мурашками. В животе сворачивается тугой жар, а член наливается кровью. Что за херня?.. У меня никогда не стоит, когда меня ебут — хоть по одному, хоть в десять рыл. И сейчас это ощущается, как сраное предательство. Падай обратно, сука! Дорхан замечает и ухмыляется. — Смотри-ка, кто проснулся… Дрожишь уже не только от страха, да? — он вжимается глубже, и я непроизвольно стону. — Нравится, когда я тебя натягиваю? Значит, твоя дырочка создана для меня, маленький мой. Нет! Нет, блядь! Мне не нравится, ублюдок, меня воротит от тебя. Хочется выть. Ну какого черта это произошло. Он довольно рычит у меня за спиной и замедляется. Огромная лапа обхватывает мой член, который сразу же исчезает в этом гигантском кулаке. Ладонь грубая, сжимает так, что я сразу захлебываюсь в стоне. — Давай, малыш, — рычит он, дроча меня в такт своим толчкам. — Хочу видеть, как ты кончишь на моём хере. Я не выдерживаю — и с громким сдавленным криком кончаю прямо в его ладонь, спазмами сотрясает всё тело. Дорхан издает громкий восторженный звук, как будто это он сам спустил. Вытягивает вперед залитую моей спермой руку, разглядывает ее, а потом тянет в рот. — Ммм… — тянет, с наслаждением облизывая палец. — Моя вкусная шлюшка. Он подносит мокрые пальцы к моим губам, я отворачиваюсь, но он жестко разворачивает мою голову. — Попробуй, — приказывает, проталкивая палец в рот. Солоноватый вкус спермы обжигает язык, и я чуть не задыхаюсь от унижения. И в этот же самый момент Дорхан вдруг резко зарывается мне в шею, громко рычит, словно зверь, и я чувствую, как горячая волна заливает меня изнутри. Он дрожит всем своим огромным телом, сжимает меня так, что хрустят рёбра, а его палец все еще в моем рту. — Да-а-а… — стонет он с хриплым восторгом. — Чувствуешь, Милли? Я кончил, как только ты взял в рот свою сладость… Он шумно выдыхает и облизывает моё ухо, тяжёлый, пьяный от собственного оргазма. — Ммм… это самое охуенное, что у меня было, — шепчет он. — Ты сделал меня зверем, маленький мой. Теперь я всегда буду хотеть так. Чтобы каждый раз ты визжал и брызгал, как сучка, пока я тебя трахаю. Он вытаскивает палец из моего рта и сам его обсасывает, закатывая глаза, всё ещё содрогаясь остаточными толчками внутри. — Сука… даже не представляешь, как ты меня заводишь, — рычит он, снова вжимаясь в меня. Я тяжело вздыхаю и отчетливо понимаю, что он наглухо ебнутый. Ему мало просто взять меня, мало выебать до визга. Ему нужен каждый мой звук, каждый запах, каждая капля — он сходит с ума от меня, и от этого как-то, блядь, совсем не по себе. Меня охватывает паника. Страх не боли, а его безумия. Я вижу, как глаза у него блестят, как руки дрожат от возбуждения, как каждая мышца на теле напряжена, будто он готов разорвать меня. Из огня да в полымя, как говорится. Пьеса моей жизни радикально сменила жанр. Дорхан, тяжело дыша, всё же отстраняется и хлестко шлепает меня по ягодице. — Поехали, — бурчит он, натягивая штаны. — Иначе я снова тебя выебу, а нам ещё добираться. Он подхватывает меня под задницу одной лапищей так легко, будто я ничего не вешу. Мне приходится обхватить его шею руками, а бок — коленями, чтобы удержаться. От этого внутри всё неприятно сжимается, а в животе поднимается странное ощущение. Мы выходим из-за деревьев под ехидными взглядами воинов Дорхана и их сальными ухмылками. Конечно, они слышали, как я там визжал, пока он меня натягивал. Я отвожу глаза, чувствуя, как заливаюсь жаром. Это так глупо. Я должен был давно привыкнуть к таким унижениям, ведь меня ебали десятки раз, громко, грязно, против воли, перед толпой людей. Но почему-то именно сейчас мне вдруг становится стыдно. Будто их взгляды прожигают насквозь. Дорхан сажает меня перед собой на коня, прижимает к себе, как куклу. Снова его огромные лапы на моём теле, снова дыхание у виска. Он держит поводья одной рукой, другой сжимает меня за талию так крепко, что я понимаю — сбежать отсюда не получится. Мы снова едем, и шаги лошади отдаются в натянутом теле глухой болью. Я пытаюсь успокоиться, заглушить мысли. Я должен выжить. Главное — не злить Дорхана. Не дерзить, не провоцировать. Если он будет считать меня своей игрушкой, может, тогда будет держать себя в руках. Так же крепко, как сейчас держит меня.

***

К вечеру я уже абсолютно задалбываюсь. От постоянной тряски укачивает, глаза слипаются, и я то и дело норовлю завалиться на бок — но вождь держит крепко. Я уже хочу поскорее доехать, просто чтобы слезть с этого дьявольского отродья с копытами и рухнуть на что-нибудь твердое и неподвижное. Всю дорогу Дорхан меня облизывает, обсасывает и нюхает. Рычит на ухо всякую мерзкую херню. То и дело теребит мой член, видимо, надеясь, что он снова встанет ему на радость. Блевать хочется каждую секунду. Наконец, впереди маячат соломенные крыши небольших домиков. Жители радостно выбегают навстречу своим кровожадным воинственным ублюдкам. Все как одной породы — смуглые, темноволосые и крепкие, даже бабы. Смотрят на меня удивленно, я тут буквально — белая ворона на руках у вождя. Невольно напрягаюсь под этими взглядами, хочу исчезнуть нахрен отсюда. Мы едем мимо домов — почти перед каждым разбит небольшой садик, из труб идет дым, пахнет свежим хлебом, жареным мясом. Пахнет спокойной повседневной жизнью обычных людей, в которую по какой-то невообразимой и несправедливой причуде судьбы я не допущен. Вождь останавливается перед большим домом, спрыгивает с коня и снимает меня, как ребенка. Впрочем, и хорошо — сам я сейчас с большой вероятностью воткнулся бы башкой в землю. Он не отпускает, держит на руках, прижимает к себе. Так и несет внутрь. — Кто это? — слышу тихий голос. — Никогда таких не видел. — Как девка, — отзывается другой. — И чего он у Дорхана на руках? — Может, трофей? Трофей, ага. Удобная схема: объявить кого-то вещью — и дальше можно делать что угодно. Хоть поставить на полку, хоть разбить о стенку. Вещь не кричит, не плачет и не жалуется. Даже если кричит — всем плевать, а если сломается — не жалко, ведь вещь — не человек. Трофей — это лицензия на всё, твоя боль — просто декорация для чьего-то праздника. Здорово, правда? Дорхан заносит меня внутрь, сразу в спальню. Укладывает на широченную кровать, как хрупкую вазочку. — Отдыхай, маленький, — бормочет он, накрывая одеялом. — Дам тебе поспать, чтобы ночью ты кричал для меня дольше. Вот обрадовал, мудила великодушный. Но сейчас мне уже почти все равно, как только щека утыкается в подушку, мир вокруг начинает растворяться. Я уже даже не помню, когда последний раз спал в нормальной кровати, и сейчас это чувство ложной безопасности, которое дарит тяжелое одеяло, заставляет меня забыть обо всем. Сквозь наползающий сон слышу голоса с той стороны двери. Низкий и громкий — вождя, а второй — женский, глубокий и грудной. — Дорха-ан, — говорит она насмешливо. — Что за щенка ты притащил? Дырка, трофей, теперь еще и щенок — коллекция моих прозвищ активно пополняется. — Не щенок, — усмехается вождь в ответ. — Милли. Будет со мной. — Милли, — повторяет она задумчиво, словно пробует имя на вкус. — Хм. Не щенок, не женщина… И всё же таскаешь, как сокровище. Зачем тебе такой? Отличный вопрос, мадам. Я бы и сам хотел знать, какого хрена эта зверюга в меня вцепилась. — Беру, что хочу, — рявкает он коротко. — Он останется. Женщина хмыкает. — Останется, говоришь… А кормить-то ты его собираешься? Или только драть? — Да ему много не надо. Я сам справлюсь с его кормёжкой. — Справишься, как же, — бурчит она. — Ты о себе позаботиться-то не умеешь, Дорхан, куда уж о мальчишке. Я сама его покормлю, когда проснётся. А то, глядишь, твой щеночек загнется раньше времени. Под этот оптимистичный мотив я наконец проваливаюсь в сон.