Искупление огнём.

Пошел снег. Под спиной промерзлая земля царапала мои лопатки, пока я смотрел поверх плеча мужчины в темное небо над головой. Всё кажется каким-то размытым. Я не мог разглядеть снежинки, но чувствовал, как они падали мне на лицо. Хрупкие. Нежные. Они напоминали мне ноты одного из произведений Эрика Сати, и я напевал про себя мелодию, пока обжигающая боль раздирала тело изнутри. Разве должно быть так больно? Я знал, что в первый раз всегда больно, но никогда не думал, что боль будет так долго длиться. Мужчина застонал, и его тяжесть внезапно исчезла. Я провёл рукой вдоль живота, по разорванным джинсам и футболке и прижал ладонь между ног. Влага. Слишком много. Даже слишком. Приблизив руку к лицу, я смотрел на покрытые кровью пальцы, в то время как мелодия всё ещё звучала в глубине моего сознания. — Ну что ж, ты оказался очень даже ничего, дорогуша, — сказал мужчина. — Я изначально положил глаз на твою сестру. Может, вы и похожи, но в ней есть что-то такое, что источает роскошь. Клиенты, правда, предпочитают более утончённых особ, но ты вполне подойдёшь. Паника, какой я ещё никогда не испытывал, вывела меня из оцепенения. Я перекатился на бок, лицом к земле. В жилах бурлила энергия, и я вскочил на ноги. А потом побежал. Между ног нестерпимо ныло. С каждым шагом меня пронзала острая боль. Меня трясло, но я не знал от чего: от холода, от боли или от шока. Может быть, от ужаса того, что мужчина сделал и сказал. Рискнув оглянуться через плечо, я слабо хныкнул, когда увидел, что насильник преследует меня и догоняет. Вдалеке показался свет фар, и я изменил курс, побежав в том направлении. Тихая медленная мелодия, звучащая в голове, сменилась боевым маршем, словно призывая меня бежать быстрее. Земля была неровная, бежать трудно. Я постоянно спотыкался о корни деревьев и низкорослые кусты, которые было трудно разглядеть в темноте. Я видел нечетко — потерял очки, но ориентировался на свет, пробивающийся сквозь ветки, как на единственный спасательный круг, и продолжал бежать. Низ живота тянуло и жгло между ног, но, стиснув зубы, я старался не сбавлять темп. Воздух на морозе вырывался коротким паром, а снежинки ложились на кожу моих рук. До дороги оставалось несколько десятков метров. Я слышал машины. Осталось добежать до дороги, и кто-нибудь остановится и поможет мне. Я уже почти добежал, когда босой ногой зацепился за что-то и споткнулся, упав лицом на холодную твёрдую землю. Нет! Я вскочил, намереваясь продолжить бег к спасительному свету, когда сзади меня обхватила рука. — Попался! — сукин сын засмеялся. Я вскрикнул, но он закрыл мне рот другой рукой, заглушая звук. — Похоже, им придётся тебя перевоспитывать, дорогой, — сказал насильник возле моего уха. — Возможно, я навещу тебя снова, когда ты станешь более послушным. Босс разрешает мне раз в месяц бесплатно трахать мои находки. — Пожалуйста, — захныкал я в его ладонь, брыкаясь ногами. — Умница. — Он снова злобно рассмеялся. — Вот видишь, ты уже учишься. Я попытался ударить его локтем и почти вырвался из его хватки, когда почувствовал укол иглы в шею. Он оттолкнул меня, словно тряпичную куклу. — Успокойся. Всего несколько секунд, и всё станет лучше. Зрение затуманилось, и меня поглотила темнота. Музыка затихла. --- Два месяца спустя. Вот уже два грёбаных месяца я работал в этом борделе. Зайдя в офис, я остановился посреди комнаты. Долли, отвечающая за девочек и парней, сидела за столом, сосредоточившись на небольшом блокноте в кожаном переплёте. — Сегодня ты будешь развлекать мистера Миллера, — объявила она, записывая что-то в свою бухгалтерскую книгу. — Он предпочитает не спешить. Начни с массажа и далее по наитию. — Да, Долли, — кивнул я. — И никаких минетов. Мистеру Миллеру это не нравится. — Она закрыла блокнот и обошла стол, цокая каблуками по линолеуму. Я склонил голову и смотрел в пол, чтобы она не видела моих глаз. Её розовые блестящие туфли на каблуках попали в поле моего зрения, когда она остановилась напротив меня. — Он очень важный клиент, поэтому постарайся удовлетворить все его желания. Если ты ему понравишься, он может снова тебя запросить. У него очень мягкий характер. Он не часто бьёт таких, как ты, что, как ты уже знаешь, редкость. И не забудь про презерватив. Ты знаешь правила. Я снова кивнул и поднял руку ладонью вверх. Долли положила мне на ладонь белую таблетку. — А что с остальным? — спросил я. — Мне нужно больше. Пожалуйста. — Вечно вы, твари, поёте одну и ту же песню, — рявкнула она. — Остальное получишь, когда закончишь с клиентом. Ты же знаешь. — Прошу ещё одну, — умолял я. — Я сказала, после работы! — закричала она и ударила меня по щеке. — Возвращайся в свою комнату и будь готов через час. Ты и так неделю не работаешь. Мы теряем деньги. — Да, Долли, — сказал я тоненьким голоском и повернулся к двери. — О, и не забудь снять очки. Мистеру Миллеру они не нравятся. — Конечно. Выйдя из кабинета Долли, я свернул налево и поспешил по коридору, минуя двери в другие комнаты. Сейчас нас здесь было пятеро парней и четверо девушек. Парни, как оказалось, славились популярностью, ведь старым и безмозглым извращенцам хотелось чего-то нового. Раньше нас было намного больше, но два дня назад две девушки и один парень пропали. Никто не знал, что произошло, но я слышал, как другие девушки сплетничали о их встрече с клиентом, который известен своей жестокостью. Я держался особняком, но мельком видел их. Дойдя до последней двери в конце коридора, я зашёл в комнату. Быстро оглядевшись, чтобы убедиться, что никого нет, я бросился к ванной комнатке. Закрыл дверь и повернулся к унитазу. Разжав ладонь, я посмотрел на белую таблетку. Такая маленькая. Безобидная на вид. Кто бы мог подумать, что такая крохотная пилюля может держать человека в рабстве, в тюрьме без решётки? Так просто положить её в рот и… забыться. Схема всегда одна и та же. Одна таблетка перед встречей с клиентом. Ещё три — после. Первая таблетка — для того, чтобы я был под кайфом и, следовательно, более послушным. Она не уменьшала боль, но делала меня безразличным. Кроме того, она вызывала сильное привыкание. Если я приму таблетку, то гарантированно вернусь за тремя последующими, чтобы удовлетворить тягу, вызванную первой. Цикл повторится. И снова, и снова. Поддерживая разум в тумане, постоянно находясь под кайфом, каждый раз требуя большего, не в состоянии думать ни о чём другом. Я стал наркоманом. Как и все остальные здесь. Я бросил таблетку в унитаз и смыл. Уже шесть дней я перестал принимать наркотики. На прошлой неделе я подхватил кишечный грипп, и в течение трёх дней меня рвало без остановки. Я не мог удержать в организме ничего, включая таблетки, которые Долли продолжала запихивать мне в глотку. К тому времени, когда мне стало лучше, я впервые за два месяца избавился от дурмана, вызванного наркотиками. Тот день я всё ещё вспоминаю с лёгкой грустью и улыбкой, ведь тогда меня никто не трогал. Покачав головой, я снял свои очки, положил их рядом с раковиной. Они даже не соответствовали рецепту, просто Долли купила их мне, чтобы я перестал спотыкаться и щуриться. Свои я потерял во время той последней ночи в Нью-Йорке. Отстранившись от воспоминаний, я стянул одежду и вошёл в душевую кабинку. Включив горячую воду, я встал под струю и закрыл глаза. На полочке справа от меня лежала мочалка. Взяв её, я тёр кожу до покраснения, но это не помогало. Я всё ещё чувствовал себя грязным. Я не понимал, почему не боролся. Да, наркотики затуманивали мой разум, но я всегда осознавал, что происходит. И всё же я просто… сдался. Позволил им продавать меня ночь за ночью богатым мужчинам, готовым платить огромные деньги за то, чтобы трахнуть красивую, отполированную куклу. Поскольку именно ими мы и являлись. Нас обрабатывали воском, делали маникюр и причёски, следили за тем, чтобы на нас была дорогая одежда. Всегда с макияжем, который очень красиво размазывался, когда мы плакали после секса. Многим мужчинам нравилось видеть, как мы ломаемся. Но я никогда не плакал. Наверное, что-то во мне сломалось. Мои частички души смешались со снегом и кровью, и я перестал что-либо чувствовать. Водитель приехал за мной через час, и всю дорогу я безучастно смотрел в окно на людей, спешащих по незнакомым тротуарам. Сначала, когда меня похитили, я был уверен, что нахожусь где-то на окраине Нью-Йорка, но теперь знаю — это Чикаго. Смотря на то, как мимо меня проходит «нормальная жизнь», я впервые за два месяца испытал искушение схватиться за ручку двери и попытаться сбежать. Меня тошнит от мысли, что так долго я даже не задумывался о побеге. Но сейчас думаю. Хочу снова почувствовать себя чистым. Возможно, этого никогда не случится, но хочется попробовать. Я знаю, что делают с беглецами. Мы послушные, пока сидим на таблетках, но стоит создать проблему — и таблетки заменяют шприцами. И всё. Неужели именно это случилось с теми, кто пропал? Я откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза, выдыхая. Я продолжу притворяться послушной шлюхой, готовой терпеть любые мучения, и буду ждать удобного случая. У меня будет только один шанс. Либо я сбегу, либо меня просто уберут. Интересно, что делает сейчас моя сестра? Ищет ли меня? Волнуется? А мама? Наверное, места себе не находит — её сын пропал… Я невольно улыбнулся, вспомнив их обеих. Сестра всегда заботилась обо мне, потому что мама сутками работала, лишь бы прокормить нас двоих. Отец? Он сбежал, а потом и вовсе умер. И мне плевать на этого придурка, который не смог взять на себя ответственность. Я всегда гордился только матерью. Она — настоящая сила. А я… Я не сильный. Я слабак. И ещё наркоман. --- Они всегда в костюмах. Я смотрю на мужчину, сидящего на краю кровати в шикарном номере, куда меня провёл водитель. Мужчине около пятидесяти. Редеющие волосы. Безупречный серый костюм. Дорогие часы. На тумбочке два телефона. Наверное, банкир. Опять. Я закатываю глаза и тихо фыркаю. — Красивый, — говорит он, кладя ладонь мне на бедро, чуть ниже подола белой кружевной рубашки. Похоже, белое — любимый цвет всех клиентов. — Сколько тебе лет? — Восемнадцать, мистер Миллер, — отвечаю. — Такой юный. — Его рука скользит выше, задирая ткань и оголяя мою задницу в белых коротких шортах. — Зови меня Джонни. — Хорошо, Джонни, — бормочу. — Долли сказала, что тебя зовут Цао. Маленький и милый. Подходит. По моему телу пробегает дрожь. Это имя мне дали, потому что моё собственное показалось «слишком скучным». Я ненавижу его. Каждый раз, когда его слышу, меня выворачивает. Мистер Миллер рвёт мою рубашку, бросает её на пол, затем срывает с меня шорты. По коже бегут мурашки. Я до сих пор в шоке от того, как некоторые срывают одежду, хотя большинство предпочитает аккуратно стянуть. Иногда меня даже заставляли надевать платья. — Ты находишь меня привлекательным, малыш Цао? — его руки охватывают мою талию. — Конечно, нахожу, Джонни, — отвечаю автоматически. Это вбили в меня кулаками ещё в первый же день. — Хм… — он сильнее сжимает мою талию и стягивает кружевные стринги. Белые, конечно. — Обычно мне нравится, когда всё происходит медленно. Но ты слишком сладкий. Не думаю, что смогу ждать. Он срывает с меня последнюю ткань и валит на кровать. Я лежу, не двигаясь, наблюдая, как он снимает пиджак. Затем берёт в руки галстук. Всё моё тело содрогается. Один клиент когда-то затягивал галстук у меня на шее, трахая сзади, и каждый рывок лишал меня воздуха. Я выдыхаю с облегчением, когда мистер Миллер бросает галстук на пол. Он расстёгивает пару пуговиц на рубашке, но дальше сразу берётся за брюки. Моё дыхание учащается. Ладно. С этим я справлюсь. — Раскрой ножки пошире, милая пчёлка, — говорит он, надевая презерватив. Главарь организации строго следит за предохранением — заботится о клиентах, не о нас. Он ползёт ко мне, нависает сверху. Я вижу пульсирующую вену на его шее. Его язык скользит по моей груди. Я стискиваю зубы, стараясь не дёргаться. Отшатнись — и будет хуже. Я надеюсь, что заиграет музыка, чтобы отвлечься. Но её нет. Последний раз я слышал музыку в ту снежную ночь. Его тяжёлые руки хватают меня за бёдра, разводят ноги шире. В следующее мгновение он врывается в меня. Больно. Всегда больно. Но без таблеток это ад в тысячу раз хуже. Я откидываю голову и утыкаюсь взглядом в потолок, пока он снова и снова входит в меня. Я пытаюсь отстраниться мыслями, ухватиться за счастливые воспоминания, но этот трюк никогда не срабатывает. Я открываю глаза. Белый потолок. В нос ударяет запах пота. Всё та же реальность. Он хрипит, его дыхание срывается, капли пота падают мне на лицо. Звук напоминает рычание животного. Внезапно он замирает и выходит из меня. Его тяжесть исчезает. Я поднимаю голову и вижу, как он оседает на колени у края кровати, держась за грудь. Его лицо налито кровью, глаза расширены. — Таблетки… в пиджаке, — хрипит он. Я секунду смотрю на него, потом подскакиваю, хватаю его пиджак со спинки стула. В левом кармане нахожу оранжевую бутылочку. — Дай мне… — он тянет руку ко мне, почти падая на четвереньки. Я смотрю на пузырёк. Потом на его лицо. Его глаза умоляют. Я медленно отступаю. Раз, другой. Пока спиной не упираюсь в стену. И остаюсь там. Всё длится меньше двух минут. Хрипы. Судорожные вдохи. Последний захлёбывающийся звук. Он валится набок, глаза на выкате. Пытается что-то сказать, но слова теряются. Я так и не узнаю, что он хотел. Я просто стою и смотрю, как он умирает. В моих руках сжимается пузырёк, а внутри меня гаснет последняя искра. Всё, что остаётся — чёрная дыра. Дверь с грохотом распахивается, и врывается водитель. Он бросается к Миллеру, хватает его за шею. — Твою мать! — орёт он и оборачивается ко мне. — Что ты наделал, сука?! Я не отвечаю. Я не могу отвести взгляд от мёртвого тела. Пощёчина. Резкая, болезненная. — Очнись! Нам нужно уезжать! Его руки хватают меня, трясут. Игла пронзает мою руку. Нет! Укол возвращает меня к жизни. Пузырёк выскальзывает из пальцев. Я дёргаю руку, вырываюсь и бегу в коридор. Ночь. Коридоры пусты. Жёлтые полосы на ковре помогают мне ориентироваться. Я бегу. Но зрение мутнеет. Ноги становятся свинцовыми. Каждый шаг даётся с трудом. Поворот. Ещё один. И вдруг — дверь. Над ней зелёная табличка. Я не могу разобрать буквы, но знаю, что это выход. Я хватаюсь за ручку, вылетаю наружу. Пожарная лестница. В глазах двоится. Голова кружится. Я хватаюсь за перила, цепляюсь, спускаюсь вниз, едва не падая. Холодный бетон под босыми ногами. Я бегу в переулок. Слева темнота. Справа — гудок. Я оборачиваюсь. Свет фар бьёт прямо в глаза. И всё поглощает темнота.