Искупление огнём.

Дверь напротив огромная, из самого тёмного дерева, какое я когда-либо видел. С того момента, как я проснулся, прошёл, наверное, час. Но точно сказать не могу. На стене висят часы, они тихо тикают, но ни циферблата, ни стрелок разглядеть не удаётся. Судя по свету, пробивающемуся между портьерами, сейчас, наверное, полдень. Мне очень хочется в туалет, но я боюсь встать с кровати. Холод комнаты впивается в голую кожу мелкими иглами, пробегая мурашками по всему телу. Я даже боюсь шевельнуться — любое движение отзывается неприятной дрожью, словно я слишком хрупкий, чтобы выдержать ещё хоть что-то. Последнее, что помню, — это как выбежал из комнаты мистера Миллера, ориентируясь по жёлтым линиям коридора, и нашёл дверь с табличкой «Выход». Я не имею ни малейшего представления, где нахожусь. Не знаю, как сюда попал. И понятия не имею, что со мной сделают. Меня трясёт. Боль между ног всё ещё ощущается, но уже не так сильно, а голова болит так, что кажется, будто она сейчас расколется. В остальном я чувствую себя нормально. По крайней мере, физически. А психически? Психически я тоже чувствую себя нормально. На самом деле даже слишком хорошо. Но ничего хорошего быть не может. Дверь открывается, кто-то входит, потом резко останавливается. Мужчина — это я могу различить даже с такого расстояния. Высокий, мускулистый, в чёрной футболке и мешковатых чёрных брюках. Волосы у него либо тёмно-русые, либо тёмно-каштановые. Вот и всё, что я могу рассмотреть. Пока меня ещё не похитили, брат оплатил мне операцию по исправлению зрения. До этого момента оставалась всего неделя, но теперь деньги брата, казалось, ушли впустую. Мужчина стоит на месте, и я думаю, как долго он собирается просто смотреть на меня. — Доброе утро, — наконец произносит он, и приятные мурашки пробегают по моей коже. Я никогда в жизни не слышал настолько глубокий голос. — Как ты себя чувствуешь? Я щурюсь, пытаясь рассмотреть его получше, но вижу лишь размытую фигуру. Он делает неуверенный шаг вперёд. — Можешь сказать мне своё имя? Могу, но сейчас мне не хочется говорить. Не знаю почему. Просто не хочу. Ещё шаг. Он уже посреди комнаты. — Твоя семья, наверное, за тебя беспокоится. Можешь дать мне их номер, чтобы я им позвонил? Чтобы они могли приехать и забрать тебя домой? Да, мой брат, сестра и мама, наверное, сходят с ума. Меня не было дома два месяца. Сунлинь, скорее всего, места себе не находит, не зная, где я и что со мной. Брат всегда жил от нас отдельно, как я себя помню, ведь он намного старше нас с сестрой. Мы с ним общались не очень хорошо, но, по словам матери, он всегда спрашивал про нас у неё. Я помню, как подслушал разговор мамы и брата. Тогда мама плакала, разговаривая с ним по телефону, и я подумал, что случилось что-то плохое. А Лин… Господи, даже думать страшно. Она всегда была рядом со мной и паниковала по каждому поводу. Когда я упал и повредил колено, у неё началась паника. Тогда мне пришлось успокаивать её на протяжении часа или двух, говоря, что это просто ссадина. Я должен позвонить им и сказать, что жив. Но что я им скажу? Тошнота подкатывает к горлу. Я не хочу звонить Сунлиню или маме, потому что придётся рассказать, что случилось. Что я сделал. Я не хочу, чтобы моя семья знала, что их брат и сын — проститутка и наркоман. Они, конечно, скажут, что всё будет хорошо. Но я-то знаю: ничего не будет хорошо. Ничего. Никогда. Я навсегда останусь просто грязью. Я должен был умереть ещё в ту снежную ночь. — Что случилось? — спрашивает мужчина и делает ещё шаг ко мне. Наверное, они думают, что я мёртв. Ну и пусть. Так даже лучше. Я не стою их слёз. Я никогда не смогу посмотреть им в глаза. Того брата, которого они знали, больше нет. Вместо него — жалкий, грязный тип, позволявший мужчинам насиловать себя и продавать своё тело, а сам ничего не сделал, чтобы это прекратить. Ничего! У меня стучат зубы, и я задыхаюсь. В глазах темнеет, в ушах начинает пульсировать кровь. Жалкий идиот, который думает, что его ищут. Он им больше не нужен. — Пожалуйста, скажи мне, что случилось. Голос у него такой… успокаивающий. На моей памяти у всех клиентов были разные голоса, но у этого мужчины самый приятный голос на свете. Я должен бы до смерти бояться присутствия незнакомого мужчины, учитывая то, что пришлось пережить. Но не боюсь. Я пережил столько дерьма, что он уже не способен меня напугать. Я больше боюсь, что Сунлинь и Лин узнают правду, чем того, что меня снова изнасилуют. Пытаюсь дышать глубже, но получается лишь короткими, рваными вдохами. В поле зрения появляется рука, и я вздрагиваю, ожидая удара. Вместо этого он поднимает одеяло и снова укрывает меня. Ткань шершаво касается обнажённой кожи, обжигая теплом после ледяного воздуха комнаты. Его ладонь ложится мне на спину и медленно движется вверх-вниз. То же самое было прошлой ночью. Я помню, как проснулся от холода, и чья-то рука начала успокаивающе гладить мою спину. Это вернуло ощущение безопасности, которую я думал утратил навсегда. Но прошлой ночью я чувствовал себя в безопасности. …холодный бетон под коленями, слишком крепкая хватка на шее, шёпот в самое ухо — «Будь тихим». Рывок за волосы, и мир переворачивается. Резкая вспышка боли, крик, который никто не услышал. Я сосредотачиваюсь на одеяле, потому что не могу сейчас смотреть на него, но наконец удаётся вдохнуть полной грудью. Закрываю глаза, и где-то на краю сознания слышу тихую мелодию. Едва различимую, но сердце начинает биться чаще. Я думал, что потерял свою музыку. А теперь она звучит всё громче. «Лунная соната» Бетховена. Проникновенная. Успокаивающая. Как и его голос. На пару минут я даже забываю обо всём и думаю, что когда открою глаза, то снова окажусь дома, рядом с сестрой и братом, а мама готовит обед на кухне. — Я принесу тебе воды, — говорит он, убирая руку со спины, и отходит. …треск молнии за окном, запах дешёвого алкоголя, липкие пальцы на рёбрах, смех. Кто-то держит мои руки, кто-то другой что-то шепчет. Я кричу — внутри, а снаружи тихо. Я кричу. Сам не понимаю из-за чего, но мой голос дрожит. Меня вновь начинает трясти, мои руки сжимают волосы и начинают дёргать их. Раньше я любил свои волосы. Они длинные, шелковистые и мягкие. Дома у меня стоят много баночек для ухода за ними. С Лин мы всегда делились этими баночками. Но сейчас я ненавижу свои волосы. За эти два месяца меня дёргали за них, таскали, трогали, гладили. Я всё ещё чувствую эти ужасные прикосновения и грязный шёпот. …крик за стеной, глухой удар, моё имя, которая мне дала Долли, произнесённое чужим, насмешливым тоном. Чьи-то зубы на моём плече. Я рвусь, но не могу. Мой голос медленно затихает, переходя в тихие хныканья, когда я утыкаюсь лицом в его шею, словно слепой котёнок. Я прижимаюсь так сильно, что могу задушить его, но он не убирает мои руки — значит, всё ещё можно остаться здесь. И, возможно, на пару секунд я боюсь не того, что он сделает со мной, а того, что он уйдёт.