Первый признак

      Первым признаком скорого конца стало то, что Ви убрался в своей квартире, ебучей квартире в Уотсоне, которая никогда не была убрана, даже при его заселении. Выдраил каждый ебанный уголок, выбросил весь хлам, считавший неотъемлемой частью декора и жизни в целом, чуть ли не зубной щёткой выскреб каждый миллиметр на полу. Не ради чистоты. Ради того, чтобы не оставить после себя ни одного ебучего следа, ни одной ебучей ошибки, которых Ви считает, что в его жизни просто океан, несравнимый ни с каким горизонтом. Он выбросил практически всё, кроме пары уж сильно памятных вещей, которые не уходили из коры головного мозга, остальное же, о чём он успешно забыл — полетело в мусорный бак. Грубо, некрасиво, но он не мог вспомнить откуда эта вещь, подарил ли её кто и как она вообще оказалась в его руках. Ровно так же он не мог вспомнить многие фрагменты своей жизни, большую их часть, практически все. В редкие моменты, когда Ви всё же заглядывал к Вику дабы поменять хром или улучшить, тот напоминал какие-то совместные истории, а Ви каждый раз задавал лишь один и тот же вопрос: «Это правда было?», так по-дурному, с таким неверием, что Вик тяжело вздыхал, опускал руки на колени и начинал со слов: «Малыш».       Джонни как-то подъебнул его, мол: «Эй, Ви, ты там небось прошивку себе повредил, чистяще-уборским маньяком стал. Давай-ка лучше за дело, а то опять на мели сидим».       Но Ви даже не обернулся. Он смотрел в идеально чистое, до стерильности, окно, за которым медленно угасал неоновый закат Найт-Сити. Все эти вывески, излучающие ядовито-яркий свет, выжигающий сетчатку при долгом просмотре, казались унылыми и серыми, не источающими такой глазовыжигающий поток лучей, они были закатными, пропадающими, меркнущими, исчезающими и стирающими след своего существования, правда только в его глазах, в его ощущениях, промытых и умноженных, ощущающихся где-то в костях резкой ломотой и неопределимой болью. Так казалось только ему, что мир стал серым, противным, бессмысленным, сперва он подумал, что повредил «Кироси», но только потом до него дошло что дело далеко не в глазных имплантах.       — Этот чип стирает меня, Джонни, — тихо сказал он, проводя пальцем по стеклу, на котором не было ни пылинки, ни развода, выдраенное и вычищенное лучше, чем в операционной самой дорогой клиники Лэнгли. — Стирает, как вот эти пятна. И я даже не могу вспомнить, что именно я потерял. Только чувствую, что чего-то нет.       Джонни материализовался рядом, прислонившись к косяку. Его голограмма мерцала, отражаясь в стекле тысячной рябью различных цветов. В руке мелькала цифровая сигарета, казалось, она была намертво приклеена к его руке, иначе было невозможно объяснить феномен того, что он её практически никогда не выпускал из своей клешни, смоля цифровой никотин и выдыхая не менее цифровой дым.       Ви обернулся и посмотрел прямо на призрак рокера. Его глаза были пустыми, выгоревшими, сдавшимся. Кажись, он уже знал исход, он уже знал, чем всё закончится, он уже всё решил.       — Я думаю, я ухожу.       Сильверхенд хотел было язвительно съёрничать, но выражение лица Винса заставило его смолкнуть. Впервые за всё время их сосуществования он не нашёлся, что сказать. Он видел не депрессию, не усталость — он видел конец. Тихий, методичный и окончательный.       — И что? Собираешься просто исчезнуть? Не оставив даже намёка на драму? Даже я ушёл громко, — наконец выдавил он.       — Именно так, — Ви кивнул на свою чистую, почти пустую квартиру. — Никакой драмы. Ничего. Просто тихо. Как будто меня и не было. Хватило уже драмы, ни к чему хорошему она не привела. Статус «Легенды» я хотел получить при жизни, а не посмертно. Теперь я уже ничего не хочу, Джонни. Просто ничего.

***

      Вторым звонком его неадекватного поведения стала раздача личных вещей. Не с постами в соцсетях, нет. Тихо, без пафоса. Дал Мисти свою любимую толстовку — «Носи, она тебе идёт больше, чем мне». Отдал соседу в мегабашне коллекцию винила, сохранённую ещё его дедом — «Мне уже не нужно». Подарил Вику легендарную запись боя, которую урвал ещё в шестнадцать на барахолке — «Бери, спасибо тебе за всё, ты для меня слишком много сделал, Вик».       Подогнал Панам несколько любимейших пистолетов и пулемётов — «Забирай, мне они вряд ли пригодятся, а вот тебе против стилетов точно подойдёт». Что подарить Керри он не знал. Джонни подарил ему свою гитару, у Ви настолько раритетных и ахуительных вещей нет.       Каждую отданную вещь он вычёркивал из себя, как ошибку. Опустошал свою жизнь, готовя её к финальному, самому логичному исходу.

***

      Он стоял на пороге виллы, мокрой от дождя и разбрызганной воды из бассейна, с пустыми на первый взгляд руками и ещё более пустым взглядом. Внутри всё бушевало: музыка, голоса, смех. Шла вечеринка, одна из тех, что Керри закатывал, чтобы заглушить тишину. Обычное развлечение Евродина.       — Ви? — он отвёл его в сторону, подальше от грохота басов. Взгляд скользнул по лицу наёмника, и маска светского хозяина мгновенно сползла, сменившись настороженной тревогой. — Что случилось? Ты как будто на похороны пришёл.       — Не придумал, что тебе подарить, — голос был плоским, лишённым всяких интонаций, будто ему забыли установить прошивку с эмоциями или же брейн выжег все нейроны, отвечающие за эмоциональность. Он звучал как синтезатор речи с севшей батареей. — У меня нет ничего… достаточно громкого. Достаточно яркого. Для тебя.       Керри схватил его за локоть и почти силой затащил в свою домашнюю студию, захлопнув дверь, отсекая шум вечеринки. Здесь было тихо. Пахло деревом, лаком и старым винилом.       — Ладно, хватит нести чушь. Говори. Что происходит? — он упёр руки в боки, приняв свою коронную позу, но в его глазах читался не гнев, а страх. С каждым блядским днём Ви вызывал у него всё больше и больше страха, страха за его жизнь. От Ви за километр пахло смертью, пахло отчаяньем.       Ви медленно обвёл взглядом комнату — гитары, плакаты, золотые диски. Весь этот музей его бессмертной славы. Ви улыбнулся, и это было самое жуткое, что он видел — улыбка-призрак, ничего не выражающая и бесконечно уставшая, пустая, натянутая, словно посмертно закреплённая на клей для лучшего вида трупа, дабы отвести внимание от разложения, запаха ванили и омерзительных трупных пятен.       — Я просто хотел сказать спасибо. За всё. За ту ночь на яхте. За то, что не списал меня со счетов, когда я влип. За то, что… ты есть.       — Не делай этого, — голос дрогнул, так непривычно для того, кто контролирует всё в себе, а свой тон — в первую очередь. Он слышал такие речи раньше. От других. От себя самого в самые тёмные времена. — Не прощайся. Выбрось эту хрень из головы. Сейчас же.       — Это не прощание. Это… приведение дел в порядок, — он посмотрел на Евродина, и на мгновение в его глазах вспыхнула искра того старого Ви — дерзкого, живого, настырного наёмника. Но она погасла так же быстро, как и появилась. — Я подарю тебе песню.       Он достал из кармана потрёпанный чип и положил ему на ладонь.       — Я нашёл её в старых архивах Джонни. Неизданное. Черновик. Никто, кроме него, тебя и меня, о ней не знает. Доведи её до ума. Сделай хитом. Это… это будет достаточно громко.       Керри сжал чип в кулаке, чувствуя, как острые грани впиваются в кожу. Он хотел кричать, трясти его, требовать ответов. Но всё, что он смог выжать из себя, был шёпот:       — Ты же вернёшься? На премьеру?       Ви уже отодвинул дверь, и внутрь ворвался рёв вечеринки. Он обернулся, и его силуэт растворился в неоновом свете, падающем из гостиной. Он выглядел как призрак, отчего тело пробирала дрожь, ведь он ещё стоял перед ним, живой, целый, невредимый, но пустой, прозрачный, будто уже списанный со счетов, мёртвый.       — Посмотрим, — сказал он и шагнул в шум, оставив его одного с тишиной студии и чипом, который обжигал ладонь как раскалённый уголёк.       Керри хотелось сорваться с места и догнать его, повалить, ударить, обнять, наорать, записать к психиатру… Он не знал, что хотел сделать в первую очередь, он просто выбежал из студии, окидывая взглядом толпу и ища его, только его. Было поздно, Ви успел скрыться среди всех этих лиц, направляясь к выходу.       — Не думал, что ты такой мудак, — резко выдал Джонни, маяча где-то в области зрения.       — Кто бы говорил, сам лучше попрощался-то? — в голосе не было агрессии, не было хоть каких-то эмоций, которых можно было ожидать.       С Ви всегда всё было по-другому. С Ви он не боялся любить. Хотя для Найт-Сити любовь всегда была приговором. Он знал это. Он знал, что чип повредил мозг Ви. Он знал, что у Ви повреждён гематоэнцефалического барьер головного мозга. Он знал, что Ви умирает. Он знал, что депрессия, апатия и тревожность одни из признаков нейроинтоксикации. Он знал, что не сможет спасти его.       Он выбежал с территории вилы, ища Ви взглядом и отправляя ему сообщение, прося, чтобы тот вернулся. Ви не ответил ему. Ни через минуту, ни через две, ни через час, ни через день.

***

      Третьим симптомом стала тишина. Он перестал отвечать на сообщения. Телефон молчал, как труп, как и он сам, он успешно игнорировал даже Джонни, что ранее казалось абсолютно невозможным, даже полёт на луну в его положении казался более реален. Слова застревали где-то в горле, комом, колющим, режущим, разрывающим горло изнутри, как тысяча маленьких игл, прокалывающих плоть и сосуды, трахеи и кости. Проще было молчать. Всё равно никто не услышит. Никто не поймёт. Хоть ори во всё горло.       Неизбежное чувство конца сидело где-то внутри, не давая думать ни о чём. Он понимал, что скоро умрёт. Приступы с каждым днём становились только сильнее. Он выхаркивал куски лёгких, вперемешку с кровью и слизью, блевал этой же кровью и легче не становилось, потому что это тошнота шла не от желудка, это была ебучая мозговая рвота, появившаяся ещё в первый день жизни с этим чипом, он бился головой о стену от распирающей в висках боли, когда обезболивающее переставало действовать, он валялся на полу по несколько часов, от невозможности встать из-за паралича ног, мышцы сводило всё чаще и всё чаще они были рандомными, сковывающими самые разные мышцы.       В такой ситуации хлам должен был накапливаться, но квартира оставалась пустой. Он не покупал еду, не заказывал напитки, ничего. Мусору было неоткуда появляться. Он просто существовал последний отрезок жизни, не хотя ни с кем контактировать и более того, приносить каки-то проблемы и пугать своим состоянием, ведь он ничего не мог сделать со своими приступами.       Он лежал на голом полу в центре комнаты, в луже собственной слюны и кровавой рвоты, и смотрел в потолок. Глазами, в которых не осталось ничего, кроме отражения стерильных белых панелей. Он не спал. Сон был предательством, кратким отпуском, на который он больше не имел права. Каждая секунда бодрствования была искуплением, как он думал.       Боль стала константой, фоном, белым шумом бытия. Больше не было всплесков, только ровное, монотонное гудение в каждой клетке, будто тело превратилось в одно сплошное нервное окончание, выставленное на ветер. Он не чувствовал ног. Руки отзывались глухим, свинцовым гулом. Дышал он короткими, хриплыми вздохами, каждый из которых давался с усилием, будто грудная клетка была сжата тисками.       В углу мерцал голограммой Джонни. Он не материализовался полностью, лишь его силуэт, дрожащий и прозрачный, как дым. Он не кричал, не матерился. Он просто смотрел. И в его обычно язвительном, вечно недовольном взгляде было нечто новое — беспомощность.       — Эй, Ви, — голос Джонни был едва слышным, будто помехой в тишине. — Дай команду. Скажи, что принести. Обезболивающего? Воды? Скажи, кого позвать. Вика? Скажи хоть что-нибудь, еб твою мать.       Ви медленно, с тихим хрустом позвонков, повернул голову. Его взгляд скользнул по голограмме, не зацепившись. В его глазах не было узнавания. Только пустота, ровная и бездонная, как космос. Он видел не Джонни Сильверхенда, легенду рока, своего нахлебника и мучителя. Он видел ещё одно воспоминание, которое уже не могло причинить боли.       — Всё… — прошелестели его губы, смазанные кровью. — Всё… в порядке.       Это была не правда. Это было хуже, чем ложь. Это была капитуляция.       Джонни отшатнулся, его форма на мгновение рассыпалась на пиксели от ярости и отчаяния, захотелось ударить Ви головой о окно как в первую встречу.       — Всё в порядке? Такого какого хера ты лежишь тут и подыхаешь, как побитая собака, в своей ебучей стерильной конуре! Это не порядок, Ви! Это пиздец!       Но Ви уже не слышал. Его взгляд снова устремился в потолок. Он видел там не белые панели, он видел алые узоры, сложные, переплетающиеся линии, словно схемы какого-то неведомого чипа, карту его собственной самоуничтожающейся нервной системы, мёртвых переплетений нейронов. Он следил за ними, за их бесконечным, гипнотическим движением. Это было единственное, что оставалось — лежать и смотреть на плод своих галлюцинаций.       Тишина в квартире стала абсолютной. Её не нарушал даже хриплый звук его дыхания. Она была тяжёлой, густой, как смог, и плотной, как свинец. Она была предвестником. Финал приближался не громким взрывом, а вот этим — тихим, методичным затуханием. Исчезновением, которое началось задолго до того, как перестанет биться сердце. Времени практически не осталось. Он знал это, но не мог дотянуться до пистолета, чтобы закончить всё намного быстрее.       В этот раз Джонни не выдержал, не смог — его всё это заебало по самые гланды. Он насильно перехватил контроль и пошёл к Вику, благо сил у него намного больше, чем у самого Ви. Вик ввёл ему самое сильное обезболивающее что было в клинике и ещё какую-то смесь лекарств, а Джонни любезно отдал контроль хозяину тела, который пиздец как не ожидал увидеть перед своим лицом Виктора, одновременно злого и грустного, что проглядывалось через его обычно спокойное и невозмутимое лицо. Что было странно. Что заставляло чувствовать стыд.       — Блядь, Ви, тебе нужно что-то сделать с этой херней, — выдал Джонни, начиная ходить из угла в угол, нервно теребя руками сигарету.       — Нахера? Что я, блядь, сделаю? Допустим, я найду «Микоси», что дальше? Альт разъединит нас, и что? Джонни, я не верю в розовых пони и единорогов, я знаю, что всё равно сдохну и очень скоро, и, возможно, ещё болезненнее, чем сейчас. Чип переписывает данные в мой мозг, он нарушил гематоэнцефалический барьер, он перестраивает мои нейронные связи. Мне пиздец, Джонни, — Ви повернул голову в его сторону, тупо пялясь в одну движущуюся, до тошноты циклично, точку в виде Сильверхенда.       — Что тебе там эта пизда предлагала? Встретиться? Так вперёд, — прозвучало это как одолжение, потому что он меньше всех хотел, чтобы Ви связывался с Ханако, но, возможно, это был единственный шанс, и он это понимал.       — Просить помощи у Арасаки? Тупо, очень тупо. Они, конечно, создали эту хрень, но это всего лишь корпорация, у них нет настолько охуенных технологий, чтобы всё закончилось хорошо, — в его словах звучало ни то отрицание всего, ни то до безумия отчаянное осознание, что проще сгнить или застрелиться, чем пытаться сделать хоть что-то.       — У тебя есть другие варианты? Нет? Так, блядь, Ви, сходи на встречу с этой фарфоровой пиздой. Может, что-то выяснишь, что-то придумаем, да, блядь обязательно придумаем, если ты, конечно, решишь пойти к ней, а не тупо будешь созерцать потолок на полу своей стерильной конуры, — уже с прежней ноткой язвительности проговорил Джонни, наконец останавливаясь на одном месте и тыча пальцем в Ви.       — Ладно, блядь, ладно! Схожу я к ней ради тебя, послушаешь, поплюешься ядом и убедишься, что я был прав, — в голосе проскользнули нотки злобы, что было удивительно, ведь до этого на эмоции его вывести не мог даже Джонни, хотя обычно у него это удавалось на ура с невероятным успехом.       Ви ещё какое-то время пролежал в кресле под присмотром Вика, и только когда тот убедился, что наёмник в нормальном, относительно вообще возможного, состоянии, позволил ему встать. Почитал лекции, что нужно следить за своим здоровьем и не доводить до такого, милой беседы по душам не вышло — Винсент не горел желанием открывать душу даже самому близкому другу.       Встреча с Ханако закончилась ничем, как Ви и предполагал. Только вот Джонни завёлся не на шутку и предложил штурмовать Арасаку вместе с Бестией.       Очередной приступ оказался сильнее предыдущих, сильнее всех тех раз, когда он выблёвывал собственные лёгкие и кровь, в этот раз его прибило к земле с невероятной скоростью, словно его уже тащило в могилу и присыпало сырой, мокрой землёй сверху. Виктору еле удалось стабилизировать его состояние. Даже в этой ситуации он сумел пособачиться с Виком. Мисти отвела его на крышу, дабы он мог спокойно пораскинуть мозгами.       На столике лежат две таблетки — псевдоэндотрезин от Мисти и блокаторы от Вика, рядом покоится пистолет. И Ви понимает — вот он, конец. Это понимает и Джонни. Он пытается переубедить его, но всё бесполезно. Ви бросает таблетки с крыши и берёт оружие в руку. С этого пистолета он убил более сотни человек, он не знает, скольких убил. Пришло время платить по счетам.       В руке мелькает телефон, он набирает один номер, номер Керри. Голограмма отображается перед глазами, и на лице невольно появляется эта ужасающая прозрачная улыбка. Керри выглядит сонно, красиво, уставши, так по-детски надеясь.       — Я не приду на премьеру, прости, Керр, — тихо, практически беззвучно, словно кто-то забыл добавить громкость на колонках, прошептал он, любуясь голограммой.       — Ви, блядь… Что происходит? Думаешь, нету никаких вариантов? Брось всю эту дурь, мы найдём выход, Винсент, — не то, что в голосе, в нём всём слышится одна огромная мольба, в его голубых глазах, в золотых имплантах, во всём его существе.       — Прости, Керри, правда. Я хотел, чтобы всё было иначе, но я сдаюсь. Я не могу так больше. Лучше уже не будет никогда. Прости. Я люблю тебя, — он мог бы извиняться долго и сам понимал это, поэтому заткнулся, пока вся процессия не затянулась на часы.       — Блядь, Ви… Пожалуйста, — голос стал тише, хриплым, грубым. Он останавливал от самоубийства себя самого, но не кого-то другого. Это было сложно, страшно, он не знал, что сказать, что придумать, как его остановить.       Повисла тишина, непробиваемая. На обоих концах молчали. Ви боялся продолжить, Керри боялся его спугнуть. Он сжимает телефон так, что костяшки болят, голос срывается на хриплый шёпот.       — Нет… Нет, ты этого не сделаешь. Винсент, выброси эту хуевую пушку, слышишь меня?!       Слышен грохот отодвигаемого стула, звук разбитого стекла — он уже мчится к выходу, не выпуская из рук телефон и хватая ключи.       — Держись. Просто… блять, просто сиди и дыши. Я уже еду. Через десять минут буду, — голос ломается, в нём проступает невыносимая, детская беспомощность. — Ты же не… ты не можешь так. Не оставляй меня одного в этом долбаном городе.       — Керр… Прости, — Ви крутит пушку в руках, рассматривая гравировку и проверяя обойму.       — Не смей! Не смей говорить «прости», как последнее ебанное слово! — он стучит кулаком по рулю, голос полон отчаяния и ярости, обычно присущего ему. — Я не прощу. Понял? Никогда не прощу, если ты…       Керри внезапно умолкает, слышен лишь прерывистый вдох и тишина на другой стороне, удушающая, будто в воздух поступил смертельный газ, заставляющий биться в конвульсиях от гипоксии.       — Ви… Винсент. Пожалуйста. Положи пушку. Просто посмотри на звёзды, пока я не приехал. Помнишь, как мы смотрели на них с крыши после концерта?       — Керр, пожалуйста, пойми меня. Я не хочу больше бороться за призрачный шанс на жизнь. Даже если Джонни не будет в моей голове — я всё равно умру и очень скоро. Чип перестроил мои нейронные связи, выгружает данные мне в мозг, нарушил гематоэнцефалический барьер. Керри, я всё равно умру очень скоро. И более мучительно, чем от пули. Я правда не хочу этого, я не хочу этой смерти, я не хочу, чтобы кто-то был свидетелем моей агонии, — из уст вырывается грустный смешок, а Керри замолкает. Ви не помнил, что не говорил Евродину правду в таких подробностях, он приуменьшал значимость проблемы, всегда, и сам не знал почему.       Тишина длится ещё минуту. Ви больше не знает, что сказать, а Керри в небывалом шоке, и у него всё это в голове не укладывается, пока он сворачивает во дворы к магазинчику Мисти.       Ви подносит пистолет к виску и смотрит на Джонни, уже смирившегося с исходом. Ви последний раз улыбается, так тупо и побеждённо. Он дал этому городу перемолоть себя в пух и прах, стереть, забыть, выкинуть за рамки кода, превратив в простую ошибку.       Тишину телефонного звонка разрывает оглушающий выстрел. Керри замирает на лестнице. Ему осталось пройти меньше пролёта. Он боится идти дальше. Он надеется, что Ви промазал. Он не хочет этого видеть.       Он забегает на крышу так быстро, как только может, подбегая к уже полностью расслабленному телу Ви, висящему в стуле и плавно скатывающемуся вниз. В голове дыра, кровь сочится с обеих сторон, так же вытекают и мозги, глаза открыты и выглядят так, будто тоже совсем скоро выпадут из орбит. Он еле сдерживает в себе позыв тошноты от этого вида, вместе с тошнотой накатывает и отрешение, он больше не знает, что делать и даже как реагировать, какую эмоцию испытывать.       Керри спускается вниз, с видом мертвеца заходит к Виктору и говорит лишь одну вещь: «Он застрелился».