Ошибки, ставшие плотью

«Did they ever exist —

or only in the corners of my mind?

Faces — names —

slipping, fading, calling me back —

And she smiles —

but what does she hide behind that calm?

Am I the only one remembering —

or am I remembering what was never mine?»

Что происходит…? Сколько дней он тут лежит, реален ли он вообще. Мысли у Ната только сильнее путались, из-за чего он скорее сам себя убьёт, нежели Натаниэль. После похорон Нила они поехали домой, а дальше… дальше воспоминания будто уже не чёткие. Его взяли под руку, не церемонясь вели в подвал, где есть несколько отдельных комнат с различными инструментами для мяса. Он помнил удары, помнил, как сам ударил кого-то или же язвил, за что ему потом прилетело ещё больше. Сколько времени прошло? Может, год… нет. Точно нет. Нат просто потерял счёт времени и всё. Всего лишь то. Может, ему стоит выбраться, хотя как, если рядом, наверное, кто-то есть. Он вообще в подвале или нет. Где он… Всё же, взяв в руки последние силы, Нат разомкнул глаза, попытавшись встать. Он лежал на спине, а под ним был бетон в вязкой субстанции. Его руки подрагивали, но полуприсесть у Ната всё же получилось. Сумев стабилизировать зрение, он начал рассматривать, где вообще находится, правда, видит он ещё немного размыто. Бетон до боли знакомый — всё же он ещё в подвале. Левее была трещина, похожая на молнию. В том же углу был стол… а на нём силуэт. Это человек? Прищурив глаза, он сам и не понял, когда этот силуэт приблизился. И как он его раньше не заметил, хотя тут довольно темно. Нат пытался разглядеть лицо человека, который возвышался над ним, и, увидев рыжие волосы, набрав воздуха в лёгкие, он судорожно его выдохнул, спросив: – Абрам?... Ответом ему послужил удар ногой в голову. Мир будто поплыл, а из лёгких вышибло весь воздух, превращая выдох в хриплое шипение. – С кем ты сейчас разговариваешь? – Нат едва понял, что этот человек сказал. Его голос был ровным. Почти скучающим. Эта гримаса радости была его последним щитом. Нат смотрел в упор, надеясь, что за маской «вежливости» не видно, как онемевшие пальцы превратились в чужеродные куски льда. Холод в животе перестал просто колоть – он начал поглощать, превращая внутренности в крошево. Ему хотелось верить, что его взгляд выглядит осознанным, но мир уже сузился до одной точки. Если он сейчас моргнёт, то больше не поднимет тяжёлых век. Если он перестанет улыбаться, он просто… исчезнет? Пульсация на месте ушиба была такой невыносимой, что хотелось содрать все волосы, которые находились на голове. – Ты умер, что ли? Э-э-эй, Натаниэль, ты нужен ещё живым. – Слова человека были настолько отдалёнными, что не хотелось и разбираться, что он имеет в виду… – Я здесь, – еле сказал Нат. Звук походил больше на предсмертный хрип, чем на человеческую речь. Улыбка же на его губах дрогнула, но он упрямо её пытался держать. Человек наклонился ближе, и он смог почувствовать сладко-приторный запах дорогого одеколона и меди, смешанный с запахом меди – его собственной крови. – Абрам? – повторил голос, теперь с лёгким оттенком раздражения. – Ты звал его. Кто это? Твой брат? Или тот, на кого ты надеялся положиться, прежде чем реальность дала тебе по роже? Нат хотел рассмеяться, но вместо этого из горла вырвался всхлип, который он отчаянно попытался замаскировать под кашель. Почему их нет? Почему сейчас рядом с ним нет Абрама и Нила. Где они. – Он уехал, – прошептал Нат, и в этот раз его взгляд на мгновение стал пронзительно ясным. В нём отразилась такая бездонная пустота, что даже «скучающий» палач на секунду замер. – Ты ведь этого хотел? Чтобы от меня ничего не осталось? Его веки стали свинцовыми. Он чувствовал, как жизнь по капле уходит через пульсирующую рану на голове, оставляя после себя лишь ужаснейший холод. – Нил… – снова сорвалось с разбитых губ, на этот раз тише, как молитва. Нату казалось, что если он произнесёт это имя достаточное количество раз, к нему кто-нибудь придёт, один из близнецов вот сейчас, прямо в этот момент, в эту секунду поможет ему. Что один из братьев выйдет и осветит своей улыбкой эту комнату. Он защитит, поможет. Ведь так? – Ты всё ещё это делаешь, Натаниэль? – Он опустился на корточки, заглядывая в расширенные зрачки Ната. – Звонишь в пустую квартиру? Ищешь тени в пустых углах? – Нил… Нил, он просто на чердаке, – прохрипел Нат, и его фальшивая улыбка стала похожа на открытую рану. – Он вернётся. И Абрам, он там же, только укладывает кудри. Человек протянул руку и почти ласково стёр кровь с его щеки. От этого жеста Натаниэля едва не вывернуло. – Нил не спит, Натаниэль. Он гниёт под землёй. А Абрам? – Человек сделал паузу, наслаждаясь тем, как замерло сердце Ната. – Абрам уехал, потому что не мог больше на тебя смотреть. Ты стал для него напоминанием о том, что именно он оставил самое худшее в своей жизни. Ты остался один в тот самый день. Нат сказал своё отрицание по этому поводу. Слово нет вышло таким неубедительным даже для него самого. Где его вся храбрость, где же она в тот момент, когда так сильно нужна. Он ведь слышал их голоса, да?... Верно. Это может быть страшным сном? – Дай-ка угадаю, ты слышишь их? – Человек спросил это с отвратительной улыбкой. Его гримаса напоминала оскал, такой же противный. – Это просто эхо в твоей пустой черепной коробке. Знаешь, почему тебе так больно? Не из-за ударов. А потому что ты знаешь правду: им обоим без тебя лучше. Один обрёл покой, а другой – свободу. И только ты гниёшь здесь, цепляясь за призраков, которым ты не нужен. Мир окончательно схлопнулся. Нат почувствовал, как что-то внутри него – какая-то последняя ниточка, связывающая его с образом братьев – натянулась до звона и… лопнула? Холод в животе теперь не просто колол, он стал абсолютной, звенящей пустотой. – Мы ещё не закончили твоё «лечение». Завтра придёт доктор. Она поможет тебе окончательно со всеми попрощаться. Нат хотел закричать, что ему не нужно прощаться, но из лёгких вылетел лишь тихий, надломленный свист. Если завтра у него отнимут и эти тени, то от него самого не останется даже имени.

***

04:53

Пробуждение не было постепенным – оно обрушилось на Ната вместе с первым лучом света, который прорезал веки, словно лазер. Первое, что он почувствовал, – это тошнотворная пульсация. Каждое биение сердца отдавалось в черепе глухим ударом молота по наковальне. Бетон вчера оказался твёрже его костей, и сегодня за это приходилось платить. Нат попытался повернуть голову, но мир тут же накренился. Комната качнулась вправо, желчь подкатила к горлу, а во рту поселился стойкий вкус ржавчины. Воздух казался слишком густым, а простыни – чересчур жёсткими. Он не помнил, как оказался в кровати. Последнее, что запомнилось в памяти: серый холодный пол и звук собственного вдоха, который оборвался на середине. Он чувствовал себя «нормально» ровно две секунды, пока лежал неподвижно. Стоило сесть – и по позвоночнику прошиб холодный пот. – Твою мать… – прохрипел он, едва узнавая собственный голос. Сконцентрировавшись на дыхании, которое всё же получилось выровнять, он заметил, что ушибы и раны на его теле были перевязаны и обработаны, хотя насчёт второго он был не уверен. Попытавшись снова встать, Нат заметил письмо возле подушки. Руки слушались плохо – о том, чтобы дотянуться до чего-то осознанно, даже речи не шло. Сквозь тупую, тянущую боль он всё же сумел подцепить бумагу и развернуть сложенный лист.

«В 6:00 надо быть в кабинете у приёмной. У тебя сеанс.

Н.»

Буква резанула взгляд почти физически. Нат перечитал записку трижды – не потому, что не понял, а потому что надеялся: смысл изменится. Не изменился… Нил? Или чья-то дурацкая провокация? Хотя… скорее отец. Но зачем записка, если можно было сказать? Мысль о том, что он находится в собственной спальне, должна была успокаивать, но вместо этого вызывала раздражение, глухое и вязкое. Он не помнил, как добрался домой. Не помнил, кто смывал с него бетонную пыль и кто накладывал бинты. До ванной он добирался медленно, будто тело принадлежало кому-то другому. Зеркало показало лицо, от которого хотелось отвернуться: бледная кожа, лопнувшие сосуды в глазах, взгляд – тяжёлый, загнанный. Мальчик плеснул в лицо ледяной водой, и боль в затылке вспыхнула так резко, что пальцы сами вцепились в край раковины. Нужно было собраться. Он стащил с себя пропотевшую футболку, отшвырнул её в сторону и, стиснув зубы, натянул чистую одежду. Свои вещи давали иллюзию контроля – слабую, но хоть какую-то. В ванной он провозился дольше, чем следовало. Когда вышел в коридор, его накрыло странное ощущение чужого пространства. Здесь не хватало двух людей – без них даже стены казались не теми. С ними любое место было домом. Коридор выглядел иначе: свет будто был не тот, стены – чуть другие. Или это он уже сходит с сума. Нат шёл медленно, почти шаркая. Каждый шаг отдавался болью, пол под ногами казался ненадёжным, будто мог поплыть. Он чувствовал себя плохо собранной куклой: голова тяжёлая, руки чужие, внутри – холодный, вязкий шум. Он не заметил, как оказался у нужной двери. Та была приоткрыта. Нат остановился, не до конца понимая почему. Возможно, ждал знакомого голоса. Возможно – надеялся, что кто-то выйдет и скажет, что всё это ошибка. Ничего не произошло. Если подумать, задержка была логичной. Он не идиот, чтобы не догадаться: «сеанс» – это приём у психиатра. Он их терпеть не мог. Однажды Лола задавала психологические вопросы всем троим братьям – это ощущалось как проверка на выживание. Зачем ему психиатр? Он постучал – коротко, почти формально – и толкнул дверь. Кабинет был слишком… нормальным. Не больничным. Не угрожающим. Большое окно с полупрозрачными шторами, книжные полки, кресло напротив стола и ещё одно сбоку. Пахло чаем, бумагой, чем-то древесным – запах одновременно успокаивал и раздражал. За столом сидела женщина. Русые длинные волосы были заплетены в косу, черты лица же – резкие. Она подняла голову не сразу: дописала что-то, поставила точку и только потом посмотрела на него, улыбнувшись так, будто он просто вышел на минуту. – А, Нат, заходи, – мягко произнесла психиатр, указывая на кресло будто ждала давнего друга. – Я уже начала беспокоиться, что ты решишь проспать наш сеанс после вчерашнего инцидента. Человек что стоял у входа замер. Не из-за имени. Его здесь знали. – Мы… – Нат сглотнул, чувствуя сухость во рту. – Мы знакомы? – Ты всегда задаёшь этот вопрос, – спокойно ответили ему. – Садись. Сегодня тебе будет тяжело стоять. Он рассмеялся – звук вышел хриплым, неровным. Нат опустился в кресло, откинулся назад, уставившись в потолок. – Это не упрёк, – добавила психиатр – Это наблюдение. – Как ты себя чувствуешь?, – произнесла женщина убрав ручку и сложив руки на столе. – Хреново, — ответил он, не глядя на неё. – Но, подозреваю, это не тот ответ, который ты ждёшь. – Это именно тот. Хочешь воды? Нат кивнул. Пока она наливала воду, мальчик осматривал кабинет. Всё здесь было выверено: расстояния, высота полок, даже кресло будто подстраивалось под него. Его бесило, что ему удобно. – Ты помнишь, где был вчера? – Спросила терапевт протягивая стакан. – Отличный вопрос, док, – усмехнулся Нат, обхватив стекло. – Ты про «вчера» или «вчера-вчера»? Потому что у меня с этим… весьма творческий подход. – Расскажи, что ты помнишь. Пальцы сжали стакан до побелевших костяшек. – Подвал, – сказал он. – Бетон. Трещина. Стол. И… – губы дёрнулись. – Рыжие волосы. – Ты говорил с кем-то? – Да, – усмехнулся Нат. – Я вообще общительный, когда меня пинают по голове. – С кем? – Ты ведь знаешь, док, – прошептал мальчик, подняв на неё взгляд. – Я хочу, чтобы ты это сказал. Нат наклонился вперёд, локти легли на колени. – Абрам. Потом Нил. Классика. Психиатр только кивнула. – Хорошо. А теперь давай сделаем одну вещь, – сказала она тем тоном, от которого становилось приторно. – Ты расскажешь сцену. Любую. Закрыв глаза, он попытался что-то вспомнить. Ему было то комфортно, то нет, его подташнивало, и эти копания в голове только усугубляли ситуацию. – Печь, класс. Он… — дыхание сбилось. – Его прижали. А он кричал. – Кто? – Нил – Продолжай – Я стоял рядом, – голос Ната стал глуше. – Говорил, чтобы он держался. Что всё будет нормально. – А теперь посмотри на это иначе, – подавшись вперёд, она проговорила это тихо. – Ты стоял рядом… но изначально там был Абрам, он помог Нилу. Только вот если посмотреть ещё чуть глубже? Нат, там никого не было. Он резко открыл глаза. – Что? – Ты был один, Нат, – мягко продолжила она. – Ты кричал сам с собой. Ты смотрел на огонь и представлял, что рядом есть тот, кто выдержит это за тебя. Нат на это расхохотался. Громко, резко, почти истерично. – Блестяще, – выдохнул он. – Просто охуенно. А дальше что? Я сам себя утешал? Сам себя хоронил? – Ты переживал травму, – проговорила она, не повышая голоса. – Детскую. Затяжную. Ты не выдумал боль – ты выдумал поддержку. Нат прикрыл глаза тыльной стороной ладони, всё ещё улыбаясь. – Знаешь, в чём проблема? Они отвечали. – Ты отвечал себе, – мягко поправила женщина – Ты знаешь, насколько развито твоё воображение. Мы это уже обсуждали. – Мы? – он поднял брови. Что тут вообще происходит, почему ему сейчас говорят, что он выдумал близнецов? Или он не так понял то, что хочет донести до него психиатр. – Да. Мы. – С этими словами женщина наконец взяла блокнот. – Ты приходил ко мне раньше. Не один раз. Просто ты не удержал эти воспоминания. Холод прошёл по позвоночнику. – То же, что и сейчас. После девяти лет Нил умер от болезни сердца. Она была у Мэри и передалась ему. Гипертрофическая кардиомиопатия – звучит сложно, но если проще: его сердце росло не так, как нужно. Оно не успевало за телом. Стенки стали слишком толстыми, ритм сбился – и в какой-то момент сердце просто не выдержало. Для Мэри это была привычная жизнь. Одышка, боль в груди, головокружение – она жила с этим годами. Но смерть Нила стала для неё последним ударом. Организм не справился. Сердечная недостаточность. Всё закончилось очень быстро. Абрам остался один с этим. У него началось патологическое горе – когда боль не проходит и не ослабевает со временем. Плюс синдром выжившего: чувство, что он не имел права остаться, когда другие умерли. Он не смог выдержать этого рядом с тобой. Не потому, что ты виноват, – а потому, что ты был живым напоминанием. Поэтому он уехал с дядей Стюартом. И да, это был не единственный диагноз у Абрама. Просто тот, с которого всё началось. Нат рассмеялся. Сначала тихо. Почти вежливо. Звук вышел рваным, как если бы смех застрял где-то между горлом и грудью и не знал, куда ему деваться. Он прикрыл рот ладонью, будто извиняясь за неприличный звук, и отвёл взгляд в сторону. – Подожди… – выдохнул мальчик, всё ещё улыбаясь. – Подожди, ты сейчас серьёзно? Он попытался вдохнуть глубже, но воздух будто не доходил до лёгких. Слова не укладывались. Они не вызывали боль – и это пугало сильнее всего. Не было ни удара, ни пустоты. Только странное ощущение, будто ему рассказывают сюжет чужой книги. – То есть… – Нат мотнул головой, словно сбрасывая наваждение. – Нил умер. Мэри умерла. Абрам… просто взял и уехал. Вот так? Он снова усмехнулся, теперь уже шире. Почти весело. – Ты сейчас это рассказываешь так, будто читаешь прогноз погоды. Нат посмотрел на психиатра. Внимательно. Изучающе. Как будто впервые видел этого человека. – И ты хочешь, чтобы я поверил, что всё это… – он неопределённо махнул рукой в воздухе, – случилось, а я просто… пропустил? Тишина. – Забавно, – тихо добавил Нат. – Очень удобная версия. Психиатр не ответила сразу. Она дала этому смеху повиснуть в воздухе, дала ему выдохнуться. И опять начала пересказывать всю информацию, будто закрепляя её в памяти. – После девяти лет Нил умер от болезни сердца, – сказала она наконец ровно. Даже слишком. – Она была у Мэри и передалась ему. Нат моргнул. Один раз. Второй. – У Нила не болело сердце, – почти автоматически ответил он. – Он… он просто уставал иногда. – Именно, – мягко подтвердила психиатр. – Гипертрофическая кардиомиопатия. Если говорить проще: его сердце росло не так, как должно. Оно не успевало за телом. Стенки стали слишком толстыми, ритм сорвался. Это не выглядит драматично со стороны – пока не становится смертельно. Нат медленно покачал головой. – А Мэри? – Она жила с этим годами. Одышка, боль в груди, головокружения – всё, как я уже сказала. Для неё это было нормой. Но смерть Нила стала последним приступом. Организм не выдержал. Сердечная недостаточность. Опять тишина. Нат опустил взгляд на свои руки. Они слегка подрагивали. Он сжал пальцы в кулаки так сильно, что ногти впились в кожу. – Значит, – произнёс он хрипло, – они просто… исчезли. – Они умерли, – поправила психиатр. Нат снова рассмеялся. На этот раз звук вышел резким, почти истеричным. – А Абрам? – спросил он быстро, будто боялся тишины. – Дай угадаю. Он тоже умер? – Нет. – Пауза… – У Абрама развилось патологическое горе и синдром выжившего. – Красивые слова. – С поднятой головой сказал он. – Это значит, что он не смог справиться с потерей. Что каждое утро он просыпался с ощущением, что не имел права остаться. Что ты стал для него постоянным напоминанием о том, чего больше нет. Слова легли слишком точно. Почти интимно. – Он уехал с дядей Стюартом, – продолжила психиатр. – Это было единственное решение, которое позволило ему выжить. Нат долго молчал. – Значит… – медленно сказал он. – я был лишним. – Ты был живым, –ответила психиатр. – А это иногда сложнее всего принять. Нат откинулся на спинку кресла. Его улыбка не исчезла – она будто приклеилась к лицу. – Ладно, – сказал он легко. – Допустим. Допустим, ты права. Допустим, я всё это забыл. Мальчик наклонился вперёд. – А теперь объясни мне вот что. Если их не было… если я был один… то с кем я, по-твоему, разговаривал? Психиатр посмотрела на него внимательно. Даже слишком. – С теми, кого ты не смог отпустить, – сказала она. – С образами, которые помогли тебе выжить. – То есть я сошёл с ума. – На выдохе сказал мальчик. – Нет, у тебя нет раздвоения личности. И нет психоза. Она сделала небольшую паузу, позволяя словам осесть. – У тебя комплексное посттравматическое расстройство, осложнённое диссоциативной амнезией и устойчивыми компенсаторными образами привязанности. – Переведи. – Ты пережил слишком много слишком рано. И в какой-то момент мозг сделал единственное, что умел: он сохранил тех, кого ты потерял, внутри тебя. Их голоса, реакции, привычки – всё это стало способом не остаться одному. – Ты не выдумал их. Ты продолжил с ними жить. Нат же смотрел в одну точку. – А потом? – А потом ты вырос, – сказала психиатр. – И эта конструкция перестала выдерживать реальность. – Значит… – он поднял глаза тихо хмыкнув. – всё это время я просто разговаривал сам с собой. Психиатр не ответила сразу. – Ты делал это, чтобы не исчезнуть, – сказала она наконец. – Но сейчас это больше не работает. Нат рассмеялся в третий раз. Совсем тихо. – Забавно, я думал, хуже уже не будет. Нат замолк, не мог вымолвить ни слова. Понимал ли он что-то из трепета психиатра? Наверное, нет… да он ведь псих, если так подумать. – А пожар? – спросил он не сразу. Слово пришлось вытаскивать, будто из-под языка. – Похороны? Она не ответила мгновенно. Это была профессиональная пауза — та, что выглядит как сочувствие. Ната тошнило от этого. – Пожар был, – сказала она наконец. – И прощание тоже. Но не в том виде, в каком ты его удержал. – Я их выдумал? – Со смешком спросил «пациент» – Ты их достроил, – мягко поправила она. – Там, где было пусто. Там, где было слишком быстро. Ты добавил детали, потому что без них событие не складывалось в память. Он откинулся на спинку стула. Дерево тихо скрипнуло. – Значит, — медленно сказал Нат, – огонь был. Гроб был. Люди были. Просто… не они? – Просто не так, – повторила она. – Ты видел пламя, но не видел тел. В машине была обычная девушка и её сын, там не было Мэри и Нила. А также ты видел землю, но не видел, что именно опускают в неё. Мозг заполнил это знакомыми лицами. Это нормальная реакция. – Нормальная, – эхом повторил Нат. Потом усмехнулся...снова. Тихо, почти беззвучно. – И ты правда думаешь, что я в это поверю?... Психиатр посмотрела прямо на него. Без нажима. Без жалости. – Я думаю, что ты уже начал. Иначе ты бы не спрашивал. Тишина потянулась, вязкая, как дым после пожара. –Я понимаю, что ты предложишь, если я соглашусь, – произнёс он наконец. – Что будет дальше? Женщина закрыла блокнот. Щелчок прозвучал слишком громко. – Дальше мы начнём убирать лишнее. Образы, которые больше не выполняют защитную функцию. Голоса, которые удерживают тебя в прошлом. – Лишние, – повторил Нат и коротко хмыкнул. – Значит, Нил – лишний. И Абрам тоже. Она не стала этого даже отрицать. – Ты поедешь туда, где тебе помогут сделать это безопасно, – сказала она вместо этого. Нат повернул голову к окну. За шторами свет расплывался, как будто мир снаружи был слегка не в фокусе. – В психиатрическую клинику… – вымолвил он. – Да. Нат кивнул. Медленно. И вдруг поймал себя на странной вещи: Он не мог точно вспомнить, как звучал смех Нила и Абрама. Не лицо – лицо было. Не имя – имя было. А звук – ускользал.