stray garage

Лапша неприятно липнет к нёбу. Размокает на зубах, как ненатуральное картофельное пюре, комочками оседая за щеками. Джисон запивает это все дешевым тархуном. Со стуком ставит бутылку на стол. Где-то на фоне отец смотрит футбол. На улице кричит детвора, клюют зерно на подоконнике птицы. А Джисон просто жуёт. Снова берёт в рот отвратительную, с отсутствием вкуса лапшу. Запивает тархуном. В соседней комнате с грохотом падает бутылка. Он точно знает. Взгляд так и останавливается на картине над столом, приколоченной к стене. Внутри неприятный ком, но не от еды. Джисон знает, чем заканчиваются такие вечера. Прекрасно понимает, что разбитая бутылка пива счастлива, что столкнулась с ковром, а не чьей-то головой или стенкой. Челюсти так и замирают, не дожевав. Тяжелые шаги стучат в ушах. На фоне уже не слышно ни телевизора, ни детворы. — Какого дьявола ты еще здесь? Пластиковая вилка стискивается в лапах в виде пальцев. Язык небрежно тычется в щеку, где превратилось в манную кашу подобие лапши. Волочит им, перед тем как проурчать: — Уже ухожу. Только встав, он переводит взгляд на отца. На его жалкое подобие. Старый спортивный костюм с тремя полосками, капли пива в уголках губ, едва ли трезвый взгляд. Тело отца закрывает ему проход из кухни. Он говорит, пока выкидывает так и не доеденный лоток лапши в мешок, названный мусоркой. — Чтобы уйти, нужно пропустить, не думаешь? Сегодня повезло — алкоголь для матча, небольшое количество и из-за этого отсутствие неконтролируемой агрессии. Отец делает шаг влево. Ударяется плечом в угол. Стонет. Проходит на кухню, и только тогда он скрывается из комнаты, а после и из квартиры, натянув на себя лишь толстовку и ее знакомый капюшон на голову, выдыхает. Желудок так и остался пустым. Лапша, которая должна была разбухнуть в животе, сделала это заранее. Газировка щекотала стенки. Не самое лучшее решение, но пить воду из под их крана, ржавую и едва ли способную перекрыть тем самым вкус еды, хуже. На улице уже темно. На детской площадке у дома стало пусто. Ветер нещадно треплет волосы, проходит сквозь и садит в голове пустоту. Джисон давно перестал себя жалеть. Чувство стыда или явной злости редко заходили в гости. Слишком привычно стало проводить дни на улице, выдавливая моменты, чтобы поспать и поесть. Второе сегодня не вышло. Он привычно опускается тощими бедрами на сиденье качелей. Вяло набирает темп, до тех пор, пока та не заскрипит. Веки слипаются. Лоб встречается с холодным железом, со стертой синей краской. Сейчас бы поспать... В районе, в котором они живут уже около полугода, много семей. Не самых благополучных. Они с отцом переехали как пострадавшие от потери жилья. Джисон не успел изучить район вдоль и поперёк, но понял — детская площадка реже всего становится местом преступления. Лучше, чем гаражи в десяти минутах ходьбы отсюда или заброшенные участки. За домом стоит магазин, где он берёт отцу бухло. Лапшу и дешевые напитки, но уже без алкоголя. Люди здесь злые. Потасканные жизнью и не желающие никому помогать. Семья Ханов от них не сильно отличалась. Голова чуть скатывается по железу, и он вынужден отпрянуть — синяк на скуле отдал тупой болью. Коснувшись кончиком пальцев, он с надеждой думает, что уже не ноет. Синий вперемешку с фиолетовым выцвел в грязный зелёный и жёлтый. От качания становится дурно. Сбавляя обороты, Джисон переводит взгляд на пятиэтажку. Во многих окнах еще горит свет. Пьют. Хан надеется, отца не позовут на гулянку. В компании таких же он становится неуправляемым. Тогда заснуть в квартире не выйдет. Слишком боязно, что будильником станет кулак. Взгляд течет к мужчине, пакеты в руках которого шуршат, внутри звонко катаются бутылки. Он молча проводит его взглядом. Через десяток минут в еще одной квартире зажигается желтый свет. Выдох получается уставшим и потерявшим надежду. К тому времени, когда колени пропитываются холодом, а капюшон слетает из-за ветра, ночь только распускает свои объятия. И если с отцом ему сегодня повезло, то с остальным, похоже, не очень. Джисон узнал за месяцы здесь — наркотики прячут везде, где только можно. Знает и лишь лениво смотрит, когда парень, не скрывая лица и волос, усердно ищет закладку в песочнице. Представляя, что таблетки, порошок или иглы могут вполне откопать дети и использовать, как игрушки или, еще хуже, потянуть в рот, Джисону становится слегка дурно. Хан знает, как пахнет трава. Помнит, как вырубало знакомых под героином. Не забыл, как грибы сводили в могилу прямо на глазах. Но он не знает, не помнит и тем более не вспоминает, как употреблял сам. Потому что пронесло. Потому что чертовски повезло не быть без согласия напичканным психоделиками или стимуляторами. Жизнь уберегла от наркотиков в любом их виде несмотря на то, что месяцы его жизни были среди нариков. Не выжил ни один. Он неосознанно жуёт губу, пока незнакомец роется в песке. Тот капается слишком долго, чтобы там правда что-то было. И когда в полумраке из-за далеких фонарей, резко и почти хищно на него поднимают голову, Хан шепчет, едва шевеля губами. — Твою мать. Ему не было интересно рассматривать этого парня. Если бы в голове был не ветер, а мозги, он заметил бы тремор в его руках, то, как дергается голова без причины, как агрессивно он искал дозу. У этого парня едва ли не ломка. И вместо того, чтобы быть под чем-то снова, он искал дозу. Кто мог взять ее, если он не нашел? Очевидно кто-то, кто на этой площадке. Джисон встаёт с качели, бросается назад и выдыхает сквозь зубы, без счастья убегая от зависимого человека, который убьёт его ради дозы. Разорвёт в клочья. Просто, блять, проглотит с костями и не подавится. Внезапный адреналин кружит голову. Капюшон слетает с головы, ветер неприятно мажет по лицу. Он оборачивается, зная — в зависимости от того, что именно человек употребляет, он ведет себя по-разному. Точно не трава — слишком активно, особенно для торчка. А учитывая, как без стыда он копался в песочнице, он им и был. Та же ситуация с грибами. Хотя, Джисон не уверен, копался ли этот человек в песочнице на самом деле. Сознание могло подкинуть торчку любую галлюцинацию. Вплоть до того, за кем он бежит. А вот любой опиат: героин, фентанил, метадон... Джисон с ужасом наблюдал раньше, какими настоящими амёбами становились люди после героина. Как молчали, плыли по сознанию, а когда время действия затухало, начиналось страшное — ломка. Занавес течения уползает, приходит ярость — желание достать дозу любым способом. Ломка от героина — самое отвратительное, что он видел за свою жизнь. И осознание того, что за ним бежит никто иной, как героиновый наркоман... Удивительно, как адреналин может взбить голову в сливки. Еще удивительней, как человек в состоянии, близком к ломке, бежит не медленнее его. Сейчас он уже видит: бледное лицо, синеватые веки и губы, шрамы на руках. Черт подери, да он бежит от живого мертвеца. Становится до того страшно — из-за картин прошлого и настоящего, — что он находит себя в соседнем районе гаражей и маленьких помещений, когда линия фонарей заканчивается и наступает кромешная темнота. Джисон с накатывающим комом слез от безысходности делает рывок вперед, когда совсем рядом слышится хриплое, уставшее от бега дыхание. Он не сдохнет от рук торчка, чёрт возьми. В темноте он не видит и не может понять, в какую сторону бежать, где сворачивать и как ему не напороться на мусор. В какой-то момент темнота настолько застилает глаза, что он врезается в гараж. Звук, который издает гараж, и как он стонет от удара, быстро дает понять незнакомцу, в какой именно он стороне. Джисон слышит, как приближается опасность и с огнем в легких передвигает ногами, опираясь ладонями на врата в гараж. Добегает до его конца и, наспех протянув руку, выдыхает — расстояние между гаражами есть. Быстрее, чем около уха пролетает кулак, втискивается в проем между боком и переставляет ногами как можно быстрее. В голове стучат барабаны. К сожалению, надолго он от парня не отрывается — в конце концов он понимает, куда Хан пропал. Пальцы обливаются липким, холодным потом, когда он снова во что-то врезается. За пару секунд, которые он ощупывает то, во что влип, неминуемый конец приближается. Джисон с ужасом узнает дверь. Дергает железный поручень, служивший ручкой. Заперто. Твою же, сука, мать. Не щадя рук, он начинает тарабанить тяжелую, словно из металла, дверь. Глаза застилает пеленой жгучих слез, когда смерть в виде парня, ищущего дозу, приближается. Он бьёт что есть сил и кричит, в надежде, что внутри кто-то есть: — Откройте! На помощь! — голос предательски срывается на всхлип. Джисон ненавидит то, как его тело реагирует на страх. Каждый раз, стоит психике покачнутся, он дрожит и плачет. Сейчас ему это совсем не помогает. — Откройте блядскую дверь! Последнее слово теряется в протяжном крике, когда свет бьёт в глазницы, заставляя зажмуриться, чьи-то пальцы железно смыкаются на его худом плече и, не помня себя, он летит вперед под гнетом чужой силы и сталкивается коленями с полом. Он думает, что это конец — чёрный экран и титры. Джисон начинает верить в это, пока зажмуривается до белых вспышек, и дыхание перестает скакать только тогда, когда кроме жжения в легких, боли в суставах и тупой мигрени не наступает ничего. За спиной что-то громко хлопает. Чужой, незнакомый выдох сквозь зубы. Недолгая пауза. — Чан, ты сейчас ему жизнь спас, — говорит незнакомый голос где-то впереди. Джисон жмурится еще сильнее, не понимая, стоит ли их открывать. Названный человек, тот, что был позади, отвечает хриплым кашлем. — Нарик, — коротко говорит тот. Тишина затягивается. — Этот тоже, что ли? Джисон медлит еще секунду перед тем, как осторожно приоткрыть веки. Свет бьет прямо в виски. Он стонет тихо, но в повиснувшей тишине достаточно громко. Его голова опущена, поэтому единственное, что он видит, так это не самый чистый темный пол. Каменный. Джисон в гараже. Неоткуда взявшийся в проеме между другими, в том, в который так настойчиво ломился. Это не тот торчок откинул его. Это была не просто вспышка перед глазами. Его спасли. Ладони медленно отлипают от пола. Он с трудом поднимается. Приподнимает подбородок, чтобы посмотреть выше. Хламовник — первое, что приходит на ум. Диван в углу, на котором сидел парень с короткой стрижкой и внимательным взглядом. Еще один рядом с ним, откинув голову чуть назад. Два рваных кресла рядом, на каждом из которых сидели парни. И еще один позади. Перекатывая язык по зубам, как кот — игрушку, он говорит, пока все взгляды направленны на него. — Я не нарик. — Да мы поняли уже, — говорит парень, который сидел на диване. Тот, что с короткой стрижкой. Второй рядом лишь склоняет голову. — Где тебя так разукрасили, бедолага? Джисон неосознанно сжимает челюсти. — Отвянь от него, не видишь, как смотрит? — Хан переводит взгляд на того, что сидел в одном из кресел. Хмурый и подпирающий лицо ладонью. — Ну не нарик же этот ему лицо начистил, — не слишком громко оправдывается парень. Чешет голову. — Хенджин, я тебя не спрашивал, когда у тебя губа вечно разбита была. Джисон оборачивается назад. Чан, как назвали его раньше, стоял, все еще держа толстую ручку двери. Он выглядел слегка опасно. Как-то по странному собранно и спокойно для того, кто только что затолкнул сюда его, а вытолкнул — торчка. Хван хмыкает. — Я сам потом рассказал, если что. Чан делает шаг от двери. Осторожно хлопает Джисона по плечу. — Вот и он когда-нибудь и кому-нибудь, — Хан от его прикосновения весь крупно вздрагивает. Ладонь тут же исчезает с его толстовки. — Запретная зона? Джисон секунду смотрит в его слишком искренний взгляд и медленно мотает головой. Он на это почему-то просто кивает и отходит, усаживаясь в аккурат третьим на диван. — Можешь остаться на пару часов. Я ему нормально руку прищемил, он ушел точно, но, если боишься, пережди. Джисон хлопает глазами недолгую паузу, в которую принимает ситуацию. Молча проводит липким из-за все еще холодных от пота ладоней взглядом всех парней. Кивает заторможенно. — Ладно. На кресле тихо фыркают. — Бродячий. Домашний бы спасибо сказал. — Брось, Сынмин, — в тон ему отвечает Хенджин. — По синякам не понятно, что ли? — Заткнитесь, — вдруг подает голос тот, что сидел рядом с Хваном. — Я домашний, и тоже бы вам, придуркам, спасибо не сказал. Чан слишком добродушно закидывает руку на спинку дивана с легкой усмешкой. — Тебя и не спасали. — Ты сам пришел, — Хенджин поворачивает голову к парню. — К сожалению, мир не уберёг. Хван смеется, когда в бок тычется чужой локоть. Глаза его едва ли остаются при этом открытыми. Джисон тупо наблюдает за этим и не знает, что ему делать. Домой не пойдет — второй раз он точно не убежит, да и дома ему делать нечего. Здесь оставаться... Странно. Неуютно в этом обжитом хламовнике, с креслами и диваном, где ему нет места, с валяющейся рядом обёрткой из-под печенья и пустой упаковкой чипсов. Чан словно замечает, с какой опаской он осматривает гараж. Легко перечисляет, направляя руку в разные стороны. — Хван Хенджин, — названный парень продолжает с интересом смотреть на него, чуть прищурившись. Ничего не говорит, но явно хочет. — Ли Минхо, — Джисон смотрит на него и чуть замирает. Обычный взгляд. Простой. Что значит домашний и бродячий он не до конца понял, но внешне ничем от остальных не отличался. — Я, Бан Чан, — с легкой улыбкой говорит он, но она слегка натянутая. — Ким Сынмин, — когда они встречаются взглядами, парень кивает. Джисон в ответ. — И Ян Чонин. Паренёк, самый на вид молодой и зелёный, впервые подает голос: — Привет. Хан молчит секунду, перед тем как проговорить: — Привет. Выходит как-то неловко. Он сглатывает. Стоять вот так посреди гаража, пока остальные сидят слегка неправильно, учитывая, кто он и как здесь оказался. Еще немного, и он начнет прыгать, как клоун, а они смеяться. До ужаса странно. Чонин начинает ерзать на кресле. В конце концов встаёт, размещается на подколотнике. — Садись, — приглашает он, чуть смущенно уводя взгляд в пол. — Если хочешь. Джисон наблюдает за тем, как у Чонина чуть краснеют щёки. Благодарность и жалость смешиваются между собой, когда он подходит к крайнему креслу, садится, так, чтобы не касаться телом бедра парня и лишь кивает, смотря ему в глаза. Щелчок. Повернув голову, он видит в руках Минхо банку пива. По коже бежит легкий ток. Губы непроизвольно сжимаются в полоску. Разговор между парнями завязывается легко, и Джисон достаточно умён, чтобы молча переводить взгляд с одного на другого. — Хорошо, когда пиво себе купить можешь, — тянет Хенджин, гиперболизировано откидываясь назад, пока взгляд прикован к тому, как медленно касаются чужие губы банки, пока делают глоток. Минхо облизывает нижнюю губу. Отводит руку с банкой в сторону, подальше от Хвана. — Хорошо, когда не тратишь копейки на печенье. — Засчитано, — с усталой улыбкой отвечает Хенджин. Склоняет голову. — И что, даже не поделишься? Минхо косит на него незаинтересованный взгляд. Отпивает еще раз, пока Чан качает головой. — Ты не просил. — Теперь прошу. Поделись пивом. Хенджин прикрывает веки, но лишь на секунду. Дышит спокойно, и Джисону почему-то кажется, что этот диалог не должен был идти так. Словно Хван мог попросить сразу. Будто он заранее знал, но зачем-то все равно строил дурака. Перед кем? Минхо молча протягивает ему банку. Довольный смешок сливается в жадном глотке. Джисон сдерживает порыв отвернутся. Пару мгновений слышно лишь журчание банки. — Ты не мог еще мне взять? Знаешь ведь, что я буду. Сынмин говорит так незаметно, но при этом метко, что Джисон не сразу понимает, что звук идет от соседнего кресла. — Ты не попросил, — спокойно как удав говорит Минхо. — Заебал, — просто и лаконично бросает Сынмин, поднимаясь на ноги. — Чан, тебе надо? Бан закидывает ногу на ногу. Поднимает уголок губ, отрицательно мотая головой. Чонин вытягивается, как струна. Ерзает на подлокотнике. Джисон боится, что тот скатится на него и придется его ловить, но он усиживается на месте. — А мне? Сынмин обводит Чонина взглядом. — А у тебя деньги есть? Ян прячет голову в плечи. — Нет. — Вот и все. Ян молчит секунду. Две. Говорит тихо: — Минхо? Можно тебя попросить, — Джисон тупо наблюдает, как Ли медленно моргает. — Заплатишь за меня сегодня? Я отдам на этой неделе. Минхо кивает. Купюру, мятую из заднего кармана, достает через стон. Сынмин лишь толкает деньги в джинсовку. Последний раз вздыхает. — Заебали. Хлопает дверь. Джисон вздрагивает. Против воли, резко и ссутулив плечи. За темной щелью виделись красные глаза, синеватые губы и бледная кожа. Казалось, что кошмар этой ночи все еще с ним. При виде и звуке хлопка это обострилось с новой силой. Чонин рядом с ним оборачивается на него и чуть обеспокоено спрашивает: — Ты в порядке? Услышавший это Хенджин странно оживляется. — Да, точно, у нас ведь сегодня гости! Тебя как звать, наркоман? — Я не наркоман, — говорит он четко. Зубы скрипят. — Ага, я понял. Так как звать? Джисон уводит взгляд от Хенджина. Ловит на себе взор Чана и Минхо. Сердце пропускает удар, перед тем как он осмеливается сказать: — Обойдешься и без знания моего имени. Свист разрезает воздух. Хван смеется, щелкая пальцами. Указательный направлен прямо на него. — Боишься, сдадим кому-то, что ли? — Я ничего не боюсь. — Совсем-то не ври, — вдруг говорит Минхо лениво. — Жалко выглядишь. Джисон обрастает иголками в эту же секунду. — Что ты сказал? — Ты слышал. Чонин метается взглядом. Шепчет: — Не надо ругаться с Минхо. — Мне насрать, — говорит он обычным голосом. Переводит взгляд на Ли. Желание защитится побеждает здравый смысл. — Забери слова назад. Минхо молча отпивает пиво. Его взгляд четкий настолько же, насколько и голос, когда он отвечает: — Почему? Это правда жалко. Все чего-то боятся. — Забери слова назад. — С чего? — Я сказал... — Эй! Джисон замолкает, переводя полный раздражения взгляд на Чана. Смягчает его, встречаясь с более мрачным, тяжёлым взором человека, который совсем недавно спас ему жизнь. Удивительно, как мало ему нужно, чтобы заставить замолчать и его, и Минхо, который просто пожимает плечами. Прежде, чем он почувствует жжение в груди при взгляде на пиво в руках парня и то, как наверняка расслабляется его тело на этом рваном диване, дверь снова хлопает. Входит Сынмин, устало кидая покрытую испариной банку Чонину, который ловит ее с улыбкой. Валится на кресло. Снова щелкает и шипит все вокруг. Хан уже хочет встать, когда голос Сынмина в очередной раз разрывает молчание: — Дай угадаю, эти двое вывели тебя из себя, а Чан остановил? — Сынмин смотрит на него пару секунд. Кивает. — Значит, я ничего не пропустил. Чонин прямо над ним тоже открывает пиво. Джисон чувствует, как желание уйти все больше одолевает им. Встаёт, вопреки слабости в ногах. Подходя к дверям, его останавливает спокойный голос Чана: — Будь осторожнее по ночам. Джисон оборачивается. Хватается рукой за ручку. — Не надо- — Он имеет в виду, не заноси сюда свою задницу, нарик. Хан готов в этот момент на Хенджина наброситься. Вспыльчивость редко играла ему на руку. — Заткни свой рот, — говорит он тверже, чем стоит, держась за дверь. В горле нарастает змеиный клубок того гнева, что не вышел за этот день. Он ненавидит то, как спокойно и одновременно заинтересованно Хенджин приподнимает веки. — Просто совет, чувак. Мы тут не приют для собачек. Джисон молча стискивает челюсти. Дергает дверь на себя, но тут же замирает. Темнота, что пропитала улицу, узкий проход к дороге между гаражами, далекий фонарь и шумный ветер — все это работает, как швейцарские часы, чтобы вывести его из равновесия. Он делает шаг вперед, еще один и третий, но впереди, около того места, где заканчивается коридор из гаражей и начинается улица, слышится болезненный кашель. Он делает шаги назад и захлопывает дверь быстрее, чем осознает это. Грудь от пары быстрых шагов кричит о помощи так, словно он вновь пробежал адреналиновый марафон. Ему совершенно не до того, что говорит Хван на периферии сознания: — И не для кошек тоже. — Хенджин, по-моему, надо замолчать. — Чонин, пей свое пиво и не мешай мне развлекаться. Джисон всех реплик не слышит. Вокруг как-то весело скачет стена, мусор и только дверь на месте. Ему на миг кажется, что путь один — к двери. А за дверью ждет торчок, который убьет его под действием героиновой ломки и даже не вспомнит, что делал ночью. Найдет дозу и снова станет молчаливым, пока действие не прошло. А если не найдет, сдохнет рядом. Он помнит, как однажды тащил труп на себе прямо из клуба. Видел, как от одной иголки человек умирает. И нет никого, кто мог бы позаботиться о теле. Это всегда было так — людей оставляли на лавочках, в подвалах, в квартирах и в туалетах, проще говоря там, где они и нашли свою кончину. Но Джисона рядом не было. Везло. Когда он столкнулся с тем, как человек «засыпает», прямо рядом с ним за столом, уйти не получалось. Да, у наркоманов обычно нет семьи, быть точнее, для родных их не существует. Да, тело никто не заберет и не похоронит, как нужно. Да, их органы не годятся ни в одну полезную вещь на свете. Но Джисон все равно тащил одного из своих товарищей на собственных плечах и, не набравшись сил похоронить, оставил... Просто оставил. Не в мусорке, грязном клубе или подвале, а около больницы, позвонил в службы, сообщил и ушёл, не зная, почему ни одной слезинки не сорвалось с век. Чувство, что он может оказаться на его месте прямо в эту ночь затягивает так, что картина перед глазами едет окончательно. Тряска останавливается только в момент, стоит чьим-то тяжелым ладоням пригвоздить его к полу так, что качаться невозможно. Голос пробирается сквозь пелену воды совсем рвано: — Все нормально, парень. Дыши, понял? Понял. Но он не может. Кислород свистит в горле. Словно у кадыка была дыра, через которую то, что он вдыхал, выходило наружу. Он глотал все вокруг себя: воздух, пыль, чьи-то копошения и даже мошку. Заглатывал полной грудью и не ощущал ни секунды облегчения от капли жизни внутри. Как велосипед без педалей. Как машина без бензина. Сломанный. Чёткая, холодная пощёчина включает ослабший до этого слух. Он слышит голоса вокруг себя, но вокруг нет ни двери, ничего, лишь размытое пятно: — Ты что творишь? — Отойдите, придурки. Или доверьтесь мне, или тащите его в больничку. — Делай, что надо. Прохладные руки, которые начинают барабанить его по плечам, рукам, бедрам и голеням, заставляют закашляться вдруг появившимся воздухом. В горле пустыня, когда он пытается выговорить: — Убери... Ладони пропадают лишь на секунду. Еще несколько коротких ударов по спине. — Терпи. Что видишь? Джисон с досадой распознает голос Минхо. Кривит губу в отвращении быстрее, чем осознает, что двигает лицом. Пытается поднять руку. Без результата. Приходится проскрипеть: — Нихера. Негромкий вздох. Удар по щекам стреляет точно в голову. — Блять! Размытое пятно перед глазами дергается, становится неясным хаосом, перед тем как медленно устраивается. Он находит себя скрюченным на диване, и видит лишь чьи-то бедра. Ощущает склонившегося над собой человека. Конечно, это был Минхо. Его лицо все еще нечеткое, когда он отворачивается и кряхтит: — Отойди. Удивительно, что его слушаются. — Скоро сам встанет, — кому-то, явно не ему, говорит Минхо. — У меня уже банка теплая, есть что холодное? — У меня, — Джисон не знает, кто именно это говорит, но предполагает, что Чонин. Проходит несколько долгих секунд, прежде чем ко лбу прижимается прохладная банка. Он охает и прикрывает веки. С огромным усилием поднимает руку, чтобы взять предмет охлаждения самому. Пальцы касаются чужих, на миг, перед тем как он совсем вяло обхватывает пиво рукой. Рядом звучит четко: — Прекрати, если не хочешь пролить на себя гребанное пиво. — Иди на хуй, — звучит сипло. Тяжёлый вздох. Джисон продолжает удерживать банку. — Вы все, бродячие, такие упрямые, просто невозможно, — он не видит лица Минхо, но слышит, как он снова вздыхает. Голос Хенджина очень узнаваем: — Не обзывайся. Мы обидеться можем. Джисон не видит в этом ничего смешного, но вокруг все заполняется смехом. Он неосознанно ослабляет и без того шаткую хватку на пиве, и в эту же секунду она исчезает вовсе. Хан открывает глаза, желая показать, насколько недоволен, но в итоге выходит лишь увидеть яркий свет, зажмурится, открыть снова, сделать козырек из ладони, бросив тень на лицо, и процедить, нахмурив плохо подчиняющиеся брови: — Верни банку. Минхо, покачав головой, отдает ее в руки Чонину. — Хватит с тебя. Встать сможешь? Джисон медленно, сдерживая порыв прошипеть от тяжести собственного тела, привстает на локтях. Диван кажется камнем, когда он неторопливо перекидывает ноги на пол и выдыхает. Опускает голову. Тело, откровенно, его не слушалось. Словно налитое свинцом, примагниченное задницей к дивану, не могло найти силы полноценно встать. В груди все еще гудела тревога, но уже на умеренном уровне. Билась о грудную клетку не так быстро и не так больно, не до того невыносимо. Джисон ненавидел, когда организм подводил его. Ему стыдно признавать то, насколько часто это могло происходить, стоит триггерам прошлого появится в его настоящей жизни. Тем более, когда вокруг четыре парня, которые успели дважды спасти ему если не жизнь, то пару сломанных рёбер, оставшуюся психику и немного вывести из себя своими вопросами. Оказывается, что он сидит, опустив голову, до того долго, что рядом раздаётся: — С тобой все в порядке? Джисон медленно поднимает голову. Чан протягивает ладонь, осматривая его чуть помутневший вид. Он может лишь произнести: — А ты как думаешь? Расслабленная ухмылка касается чужих губ. — Это вежливость. — Мне она не нужна. — Тогда поднимай свой больной зад и сваливай, — Хенджин ютится с Сынмином на одном кресле. Оба не выглядят от этого довольными. Банка Кима уже валяется около. — Ты на моем месте сидишь. Джисон так быстро заполняет голову ощутимым раздражением, что это удивительно даже для кого-то вроде него. Он бегло осматривает обстановку вокруг себя. Чан стоял ближе всех, его рука уже опустилась к бедрам. Вежливость ушла из его позы, лица и возможно голоса, вернулось то спокойствие, что вызывало странное ощущение при первом взгляде на него. Минхо стоял дальше, но взгляд его ощущался под кожей. Джисон от него хочет или скулить, или рычать, ведь так на него смотрели только врачи и заведующие различными организациями по борьбе с домашним насилием. Он даже не знает, что его бесит больше: взгляд Минхо или фраза о том, что он жалкий. Чонин держит пиво в руках, но стоит ближе к дверям. Облокотившись на нее, словно кто-то ломился внутрь. Ян будто боялся его своим вниманием оттолкнуть, — как мило, — и предпочитал рассматривать пол и почти неловко хлебать алкоголь. Сынмин и Хенджин на одном кресле, — хотя есть еще одно рядом, — сидят дальше всех. Киму на него, похоже, срать, а Хенджин воспринимает как развлечение. Как игрушку, которую можно вывести из строя. Компашка то, что надо. Джисон в восторге. Со скрипом на зубах он встаёт с рваного дивана. Едва ли стоит на ногах, когда делает шаг в сторону. Хенджин вскакивает и радостно плюхается на диван, раскидывая руки. Джисон чувствует, как покачивается от того, насколько громко он восклицает: — Наконец-то! Никто вокруг или не замечает, или не хочет реагировать на его состояние, тяжело подходящее к чему-то, что называют «порядком». Джисон не знает, нравится ему это или нет и не может понять, почему именно голос Минхо заставляет снова пошатнутся: — Двигайся, придурок. Тут и мое место тоже. И Хан достаточно быстро осознает, что сказано это отнюдь не ему, что двигаться ему совершенно не стоит и даже смотреть лучше в одну точку, но черт дергает его сделать шаг в сторону. Ноги подкашиваются и предательски щелкают суставами. Он кренится, с невероятной быстротой и на миг размытым интерьером хламовника валится на пол, не успевая ни сориентироваться, ни быть пойманным кем-либо. Рядом звучит до края доведённое: — Твою мать, нарик, тебе совсем хреново что ли? Сука, опять тебе место уступать, больному, — Хенджин протягивает ему ладонь, но он видит лишь его старую обувь, упираясь ладонями в пол. — Ну? Вставать будешь нет? Джисон прикрывает веки, чтобы вздохнуть и в полной мере ощутить резкое желание вскочить и дать ему по виску, губе и паху, так, чтобы он забыл, как сложить буквы в слово «нарик». Ведь Хван и представить не может, насколько усугубляет ситуацию, упоминая наркотики прямо здесь и сейчас. Будь в нем сейчас хотя бы капля физической силы, он бы переломил ему хребет. Попытался. Просто, черт побери, попробовал бы. Но сейчас единственным его оружием был голос. Хриплый и резкий в поникнувшем хламовнике. — Хоть дыру сделай в своем куске дешевого наполнителя. Отойди и заткнись на хуй, если собираешься продолжать называть меня нариком. Я, блять, вырву тебе язык за это. Джисон медленно поднимает рассеянный от падения взгляд. Лицо Хенджина нисколько не изменилось — такое же спокойное и с нотой интереса. Хан видит, как ему все равно на пустые угрозы. Понимает, как это выглядит от него, костлявого парня, который дважды показал себя как хреновый по здоровью человек. Он не сильно удивляется сдержанному смешку в свой адрес. — Ладно-ладно, грозный на... Парень. Можешь продолжить изучать пол, окей. Я на него блевал недавно, кстати. Удачных исследований. Джисон предпочитает молча стиснуть зубы. Подняться, чувствуя лишь один прямой взгляд на себе. Чонин уже убрал пиво в сторону. Стоя около своего кресла, но не садясь в него, он смотрел в его глаза и кусал щеку. Чан, Хван и Ли сидели на диване и не обращали на него пристального внимания — лишь Бан косился, чтобы удостоверится в чем-то своем, а Хенджин просто хмыкал. Сынмин едва не спал. А Чонин смотрел. Хан обнаруживает, что ему уже на это глубоко насрать. Пытаясь собрать себя воедино, он доходит до двери. Дёргает, и пока не успевает передумать и увидеть в темноте вновь кошмары прошлого, делает шаг за порог и хлопает дверью. В голове гудят провода, искрятся электричеством, когда он на ощупь выходит к главной тропе гаражей. Оглядывается на ту, с которой пришел. — И какого хрена вы делаете внутри этого проёма? — едва слышно, одними губами говорит он. И будет чертовски прав. Гараж этих парней словно неудачно поставленный дом в симсе. Посреди всего остального, труднонаходимый и словно спрятанный от людей. Каков шанс обнаружить его, не будучи вынужденным бежать между? К тому времени, как Хан доходит до детской площадки, он готов признать, что проще поверить, что никто его не спас и это и есть смерть. К тому моменту, как он заходит в квартиру и уворачивается от летящей бутылки, со странным сочетанием облегчения и отвращения понимает, что это не дурной, чудной сон. Он жив, гараж есть и четыре парня в нем настоящие. Он засыпает, представляя, что гудящий телевизор — Сынмин, стук бутылки о стол — Минхо с банкой в руках, Чонин подушка под щекой, Чан хлопает дверью через несколько минут и возможная угроза над ухом — Хенджин. Это правда помогает ему заснуть И только хламовнику знать, как напряженно после сидел в кресле Чонин, красноречиво выражался Сынмин, болтал без умолку Хенджин и молча их слушали Чан и Минхо. И никто из них не будет говорить о парне, что был здесь ночью. Потому что в гараж всегда возвращаются.