stray garage

Джисон продолжал жить будни, перетекающие в недели, и предпочёл забыть о той ночи. Вернулся к одиноким прогулкам, своим огромным толстовкам с капюшоном, запаху алкоголя и усталости по утрам. Но он не спешил жаловался. Джисон не считал себя человеком, который нуждается в помощи. Более того, он убежден — его жизнь лучше многих других. То, что его потаскала, как котенка в моче, жизнь, не значит абсолютно ничего. Он рос в этом, и окружение его такое же — то жертвы насилия, то наркоманы, то просто придурки, у который чешутся кулаки. С самого начала, с самого школьного времени все вокруг было хуже, чем у него. Так с чего ему жаловаться? До четырнадцати в него ни разу не летели бутылки, даже ремень висел неподвижно. До шестнадцати не было драк с отцом. Даже если пил он всегда. Зависимостей у него не было, а у компании тогда была — наркотики, конечно же. Джисон не думает, что правда должен себя жалеть. Он честно считает, что не ему плакаться кому-нибудь в плечо. Может быть, именно поэтому он не может отвести взгляда от кассы в магазинчике за его домом, когда видит там Сынмина. Его высокая, худощавая фигура не отличается от сотни подобных, какими могли быть любые другие жители района, но Джисон замечает, как тот поворачивается в профиль, диктуя нужные продукты — или марку пива в холодильнике, —кассирше, и тогда у него не остается сомнений. Небольшой пузырь, который он себе придумал, лопается в этот момент. Словно две вселенных схлопнулись воедино, и не захотели друг с другом уживаться. Хан просто развернулся на пятках и ушел прочь из магазинчика, пока и Сынмин не успел его узнать. Маловероятно, что он стал бы что-либо говорить, в конце концов, это не Хван, но даже простой знак, что они друг друга узнали с той ночи, был ему неприятен. Он усаживает тощие бедра на лавочке неподалёку, дожидаясь, пока Ким точно уйдет. В голову лезут самые разные мысли: начиная с той, почему он так отвергает существование триггерной во всех смыслах ночи, заканчивая той, почему он ни разу не видел ни одного из них в этом районе за эти месяцы. И встретил именно сейчас. Все-таки жизнь мстительная сука. Та самая разлучница, режиссёр тупых фильмов и плохих концовок. Иначе он не объяснит, почему, когда ноги леденеют от холода — настолько долго он сидел неподвижно, — Сынмин в упор встречает его в дверях. Собственные губы сжимаются в ровную полоску, пока Ким по-простому заглядывает ему в глаза. Так, будто имел на это право. — А я думал, ты сдох, — ровным голосом говорит он, прямо в его налитые желанием под землю упасть и правда умереть, глаза. Проходит еще пара секунд. Сынмин вспоминает что-то, от чего его глаза закатываются, а язык щёлкает. — Блять. Ебанный Хенджин. Джисон в оцепенении смотрит, как Сынмин разворачивается на пятках, возвращаясь к кассе. Его голос достаточно громкий и резкий от странной неудовлетворенности: — Еще пачку самого дешевого печенья. Ему стоило уйти, пока Сынмин отошёл. Ему нужно было забыть о планах купить отцу алкоголь и запереться к чертям, чтобы точно больше никого не встретить. Но он дожидается, пока Ким засунет в шуршащий пакет купленное печенье и выговаривает как можно обыденнее — словно все здесь абсолютно нормально. — Вы что, спорили на то, жив ли я? Сынмин легко кивает вперед. Джисон стоит на месте. Ким повторяет, кидая взгляд за его спину. Он продолжает стоять на пороге. — Сука. Отойди, пожалуйста? Ты когда двигаешься информацию не перевариваешь? Иди, дойдем до перекрестка и разойдемся. Хан недоверчиво отходит. Шагает в ногу с Сынмином, который со вздохом перекидывает пакет в другую руку. Чешет свободной подбородок. — Я никогда таких припадков не видел. Как у тебя, — Джисон уже не удивляется его бестактности. Молча сглатывает. — Ты меня, конечно, извини, но подобное только от наркоты видел. Поспорил с Хенджином, выживешь или нет, на это сраное печенье. Вот надо было тебе мне на глаза попасться? Пиздец. Он щас мне всю плешь проест. Джисон незаметно хмыкает. — Мог бы просто сделать вид, что не видел. Сынмин косит взгляд. В нем впервые прослеживается какая-то четкая эмоция — брезгливость. — Я врать буду? Ты осторожнее говори такое. Ну, все, — он тяжело махает рукой. Джисон замедляет шаг. — Не буду лгать, не рад тебя видеть. Ты понял почему. Хан приподнимает брови. Тянет. — Понимаю. — Значит, без обид. Пока, короче, — ещё раз махнув рукой, он сворачивает в сторону гаражей. Джисон секунду смотрит ему вслед, прежде чем сказать: — Почему ваш гараж внутри других? Сынмин оборачивается через плечо. — У Чана спроси. Если хоть раз его на улице увидишь. Вот тут на тачку готов спорить, что не увидишь. — Почему? — Сказал же, у Чана спроси. Он отвечать на вопросы очень любит. Джисон чувствует в голосе Сынмина такой слой злой иронии, что говорит с такой же: — Ты, по-моему, сказал, что не врешь. — Это другой случай. — Это по-другому называется. Сынмин сплевывает на землю. Кашляет. — А ты поменьше вопросов задавай, — Джисон осматривает его силуэт, пока он говорит. — Я ведь не спрашиваю, почему ты по ночам от торчков убегаешь, а потом в обмороки падаешь. — Заткнись. Ким резко, ярко и неожиданно светит зубами. Отворачивается. — С радостью, парень без имени.

...

Джисон выкидывает гараж, наркомана и все, что связанно с этой ночью в ржавую, грязную и полную хлама мусорку. Делает вид, что забывает. Хотя, может быть, у него правда получается. Он не встречает никого после. Не вспоминает по ночам, хоть и шугается всех, кто решает задержатся около него в потенциальном месте для наркотиков. Не пытается что-то понять, кого-то раскусить — неинтересно. Слишком много внимания для тех, кого он знал пару часов. Чересчур странно всерьез зацикливаться на этом. У него и так мёд по стенам размазан. Он в очередной раз уходит из квартиры, подальше от разъярённого алкоголем отца и таких же соседей. В который раз бредёт по улицам, останавливается у детской площадки. Плюхается на качель. Основание жалобно скрипит. Джисон мягко отталкивается назад и с долгим, протяжным звуком покачивается туда-сюда. Мышцы спины отдают тупой болью, когда он откидывается назад. Уже привычно чувствовать остатки неудачных падений. Он молча прячет ладони в карманы куртки. Осматривается так, словно каждый день было не одно и то же. Темнеть стало куда быстрее и гуще — Джисон ежится от одной мысли, что совсем скоро на голове будет шапка, шарф по нос и вечный, ночной морозный холод, от которого ему никуда не спрятаться. Жужжит фонарь. Миг — и он гаснет. Вслед за ним, по принципу «если он с крыши прыгнет, то и ты прыгнешь?», все фонари по улице впереди меркнут. Джисон лишь прикрывает веки, чуть поджав губы. Нет ничего странного — такое бывает, особенно здесь, в неблагополучном районе вдали от центра. Только вот Джисону физически страшно быть в таком огромном пространстве — у которого нет конца и края, двери и замка, — наедине с темнотой со всеми людьми, что та могла прятать, и светом в окнах дома, которые напоминали пасть монстра под кроватью. Окна дома горели разными оттенками желтого — от почти чистого белого, до густой, заведенной до края карамели. Джисон без радости замечает, как окна складываются в причудливую, жуткую картину, как различает глаза и изогнутый в маниакальной улыбке рот, как постепенно меркнут те самые глаза и лишь пара окон остаются живыми. К этому времени его зад окаменел, руки в карманах стали дубовыми, а нос защипало от нового потока ветра. Кажется, пора уходить. Он встает, направляясь к той части — за домом, у магазинчика, — где должен гореть свет, если фонари не отключили полностью. Хан медленно, осторожно выходит на асфальт, оставляя детскую площадку позади и не наткнувшись на столб, заходит за угол. Жуть. Система освещения подвела конкретно — лишь у пары подъездов, особенно «нормальных», горели гирлянды. Впереди, у круглосуточного магазина, светилась мутная вывеска, и Джисон понимает, что та мигает всеми видами серого, только когда смотрит на нее слишком долго. Холодными пальцами он нащупывает тяжёлые монеты на дне кармана. Достаёт, под плохим освещением пересчитывая небольшую, до смешного маленькую сдачу. Тридцать шесть рублей. Под гнётом требования тела в тепле и собственного резкого желания сладкого, Джисон входит в магазинчик и молча, стараясь не думать о том, как на него могла смотреть женщина, работающая в ночную смену, глядит на столик под стеклом. К сожалению, это обычный ларек и взять самому, принести на кассу и уйти не выйдет. Обязательно придется говорить, просить, а с его зрением иногда переспрашивать, когда полки позади, в самом дальнем углу меняются местами вместе с ценниками. Там, где он остановился размещались различные детские конфеты: жвачки, леденцы, сладкая вата и маленькие плитки шоколада в милых обертках. Желе, маршмеллоу. Джисон думает еще пару секунд, перед тем как поднять глаза на женщину старых лет и произнести: — Одну шоколадную фигурку за тридцать. Он молча наблюдает, как женщина наклоняется к коробкам и выуживает шоколадную фигурку в виде медведя. Со стуком ставит на стол, пока Хан укладывает монеты. Все-таки ему немного неловко каждый раз, когда после тонны алкоголя он покупает что-то, что явно не берут к пиву. Кажется, все и так знают, для кого весь алкоголь, а для кого детские развлечения, но все же. Стеснение едва ли видно в его взгляде в пол, когда он забирает фигурку и выходит. Ветер — то, что встречает его первым. Он лишь уворачивается, встает спиной, и, не отходя от магазинчика далеко, разворачивает дешевую обёртку. Откусывает шоколадному медведю голову. Внутри оказывается варёная сгущенка. Плотная, застывшая. Джисону даже нравится. Он закидывает остаток, выкидывает фантик и делает шаг вперед перед тем, как замирает. Сказать, что это неблагополучный район, громкий и вечно пьяный, можно было смело и быть абсолютно правым. Сказать, что на весь участок в сети квартир находилась одна пятая благополучных, можно было с уверенностью. Сказать, что Джисон давно запомнил главных пьяниц в лицо можно было без единого сомнения. Но компанию мужчин, что плелась к магазину с громким хохотом, хрюками и свистом, он видел в первый раз. И одеты они куда хуже, — хотя, казалось бы, куда, — чем здешние мужчины. У тех, что приближались из-за угла одежда рваная на коленях, у курток вывалился весь наполнитель, который, он уверен, не лучше сахарной ваты по применению. Не было похоже, что кто-либо из этих мужчин в целом имел теплое место. У Джисона складывается четкое ощущение, что это бомжи с какого-нибудь плешивого бара, где они пропили большую часть найденных или украденных денег. Будь они хоть трижды пьяны и дважды бедны, Джисону все равно. Он начинает движение, сторонясь этой шумной, полной веселья компании, но сегодня ему не суждено спокойно провести ночь. Пьяным людям зачастую приходит в голову то, что никогда не пришло бы в трезвости, и воплощают в жизнь то, что не решались исполнить в здравии. Например, обратить на него свои взгляды и как эхо, каждый позже другого, выговорить ему в спину: — Сигареты не найдется? — Нет, — говорит он, только ускоряя шаг. Шоколад все еще остался воспоминаниями во рту, когда он толкается языком в щёку. Позади слышится очередной хохот. — А чего выпить? Джисон оборачивается, потому что чувствует, что голос стал ближе. Один из мужчин, видимо, самый пьяный из них всех, шагает к нему, как ребенок на ходулях. Его глаза, не сфокусированные лишь на нем, блестят плохим блеском. Он выплёвывает, перед тем как продолжить шаг: — Не пью. Мужчина слишком пьян, чтобы всерьез быть готовым его догнать. Его дружки уже скрылись в магазине, поэтому ничего в ответ не последовало. Джисон, ощущая, как тошно грудной клетке от секундной опасности, что могла быть, будь эти мужчины настойчивее и чуть менее пьяными, непроизвольно заворачивает в противоположную от дома сторону. К гаражам. Он объективно не сразу понял, что в целом свернул в ту сторону. А когда понял, решил, что это не такая плохая идея. Рядом с домом ему нечего делать — без света жутко, холодно без движения. У гаражей был и свет, и ходьба помогала согреться. Ветер из-за массы гаражей словно не мог полностью атаковать его. Это достаточно весомый аргумент, чтобы он шёл дальше, не особо задумываясь о том, что незнание района могло вылиться в неприятности. Например то, что гаражи созданы для двух вещей: хранения машины и вакханалии, любого рода и жанра. Может быть, дело в том, что из-за той ночи гараж стал чем-то безопасным по определению. Может, сыграло его далекое желание найти место и для себя. А может, он просто тупой. Джисон не видит смысла искать себе оправданий, когда у одного из гаражей, обычного, серого с ободранной краской, кто-то роется в земле. — Твою же мать, — одними губами говорит он, разворачиваясь. Ноги срываются с места. Он даёт газ в пятки до той степени, что, кажется, асфальт под ногами шипит и дымится. Хан не дает себе права остановиться и подумать — верно ли он понял? Он будет только рад, если ему показалось. Джисон пожмет этому человеку руку, если это не то, что заискрило перед глазами. Но сейчас ему все равно, ведь он увидел в этом наркомана, ищущего дозу. Он больше не всматривался в чужое лицо. Не пытался слиться с местностью, мол, пронесет. Не стал ждать того момента, когда уйти будет слишком поздно. Джисон очень быстро учился на своих ошибках. Ему не нужно повторять дважды простую истину: один намек, и беги. Один признак, и бегство, неважно, насколько оно трусливо. Он даже не знает, заметили ли его. Джисон оборачивается, лишь когда вновь погружается в темноту без фонарей, а свет остается позади, и именно в этот чертов момент во что-то врезается. Это «что-то» сдавленно выдыхает от столкновения. Джисон почти падает на месте от секундной вспышки страха, отшатываясь. Он плохо видит лицо, но оно становится нарисованным воображением по одному только голосу. — Нарик, это ты что ли? Удивительно, как быстро он скалится, сразу после того, как чуть не откинул шкуру от страха. — Завались. — Ага, я вообще-то в гараж шёл. Извини, что в меня здесь люди врезаются. Ему настолько не хочется поддерживать диалог, — что странно, с Сынмином оказалось намного проще, хоть и не без труда, — что он обходит Хенджина, что был совсем немного выше него, и уже хочет пойти дальше, но... Хван мастерски умеет надавить так, что молчать невыносимо. — Ты от кого так бежал? Опять от торчка? — Как ты угадал, — тянет он в ответ хмуро. — Удачи, когда встретишь его, роющегося в земле. Я, блять, посмотрю, что ты будешь делать. Между ними виснет пауза. Джисон смотрит в чужие глаза, которые стали чуть виднее из-за привыкания зрения к темноте. Он не силён в том, чтобы угадывать, что проносится в голове Хенджина, но говорит он с чуть меньшей ехидностью. — Если не шутишь, я, знаешь, туда не пойду. У него что, на спине написано: я наркоман? Джисон выдыхает так, что ноздри вполне могут поднять его над землей. Этот парень вызывает такое жгучее ощущение злости под кожей от того, как он разговаривает, что он отвечает слегка необдуманно: — А ты думаешь, я подойти к нему был должен? — он чуть меняет интонацию, жестикулируя руками. — Прости, не подскажешь, ты дозу ищешь? Да нет, я просто, чтобы знать спрашиваю. Так, по-твоему? Он сквозь темноту видит чужую улыбку. Тихий смешок. — Не кусайся, — он двигается в сторону. — И откуда они повылезали все? Осенняя наркомания? Задрали. Джисон не успевает моргнуть, как Хенджин, покачав головой, разворачивается, и шагает вперёд — в сторону его района. Оборачивается, когда он не двигается. — Что, по второму раунду на разведку пойдешь? Джисон предпочитает не отвечать. — А ты куда? Хван неопределенно тычет вперед. — Там, вроде, площадка есть. Посижу, пережду, надеюсь, — еще миг, пока они смотрят друг на друга. — Со мной пойдешь? Да, бежит он. Мчится на всех порах, чтобы где-нибудь по пути его точно разорвало от злости, как гелиевый шарик. Ему же делать нечего. Так бы он ответил, не будь этой площадкой место у его дома. Не будь это сейчас так или иначе единственным местом, где ему можно остаться. Теперь, когда путь в гаражи закрыт, а где-то у магазина компания громких пьяниц. Даже, если там темно и холодно, у него нет выбора. — Не потому, что горю желанием, — отвечает он наконец, шагая следом. До слуха доносится фырканье. — Ну, конечно. Благо, доходят они молча. Хан лишь думает, насколько верно поступает, находя компанию ночью, еще и в виде человека, который на подсознательном уровне его раздражает. Снова задаётся вопросом, какого черта встречает их только после сумбурного знакомства. Он не хочет завязывать диалог, но вопрос волнует слишком сильно, чтобы промолчать, когда сам садится на качель, а Хван — на клумбу в виде шины неподалёку. — Я никогда не видел тебя здесь раньше. — Логично, — Джисон улавливает кивок. — Я через другой район иду. Обычно. На самом деле, Хану этого достаточно, но Хван на этом не останавливается. — Там тропу говном каким-то завалило, жуть. Я не знаю, как. Будто стадо коров прошлось. Плюнул, через этот путь пошел. А тут света нет. Пиздец, а не район. Джисон молча слушает, не слишком увлеченный. Другой бы заткнулся, но не Хенджин. — А ты здесь живёшь? Он неохотно соглашается. — Не представляешь, прям здесь. — На площадке? — Да. — Интересно, — вопреки сказанному, Хван оглядывается на практически погасший дом. — И как живётся? — Как всем. — Хреново, значит. Виснет молчание. Джисон медленно раскачивается на качели, скрип чуть смягчает тишину. Эта случайная встреча, ее последствие и то, к чему это может незаметно привести, вызывает у Джисона неприятный табун мурашек, которые не просто бегут — останавливаются, чтобы укусить, напомнить о реальности происходящего. С тех пор, как они с отцом переехали — проще сказать, перевезли одну сумку с прошлой квартиры, — он не старался познакомиться с кем-то здесь. По двум явным причинам. Первая: из-за части сданных под льготы квартир большую часть составляли семьи с малолетними детьми. Вторая: их родители, или хотя бы его ближние сверстники имели одну и единственную подругу — бутылку. Или дозу. У него уже был опыт с преступными компаниями. С наркоманами и даже чем-то, что запомнилось малолетней, еще не сформированной сектой. И Джисон думает, — уверен, — что эти парни из странного гаража такие же. Может, и не наркоманы. Пьют, точно курят. Возможно, занимаются грабежом или чем похуже. Но точно не обычные парни, собирающиеся в гараже. Не в этом районе. Не на этой улице. Не рядом с его жизнью. Не на соседней шине, с острым языком и желанием каждого задеть. — А давай поспорим, — вдруг говорит Хенджин, веселея с каждым словом. — На печенье. Джисон поворачивает к нему голову и хочет, чтобы тот исчез. Моргает. К сожалению, Хенджин не исчезает. — Я не буду с тобой спорить. — Слабо? Он медленно вдыхает холодный воздух. Выговаривает. — Не корми меня манипуляциями. — Да ладно, — Хван ставит локти на колени. Его куртка при этом шуршит. — Тебе жалко, а? Они сорок рублей стоят. — Отвали. — Ты послушай, на что спорить. Если ты приходишь в гараж снова, то я тебе - что хочешь, — говорит он медленно, — в пределах сорока, конечно. А если появляешься на нашем пороге, то ты мне. Джисон неконтролируемо сжимает ладони в кулак, что спрятаны в карманах куртки. Новый порыв ветра открывает лоб, когда он повторяет: — Я не буду с тобой спорить. Ни на печенье, ни на что-либо другое. Хенджин смотрит в его глаза еще секунду, прежде чем фыркнуть. — Значит, слабо. — Не слабо мне. Услышав определенные ноты в его голосе, Хенджин растягивает губы в улыбке. В этот момент Джисон понимает, что зверь учуял добычу. — Слаба-ак, — глаза Хвана превращаются в заговорщические щелки. — Слабак-слабак. Слабак! — Закрой рот! Джисон сам испугался того, как громко, резко и неожиданно грозно прозвучали собственные слова, которые внутри, прямо в горле, ощущались как писк, как попытка, как шёпот, неспособный кого-то спугнуть. Кажется, что Хенджин тоже не ожидал от него именно такого тона. Его лицо не меняется колоссально, но искра в глазах, огонь азарта тухнет, словно слова были ведром холодной воды, порывом ветра. В его манере появляется настоящий, нешуточный мрак. Джисон не знает, что это значит и знать не хочет, но в голове заедает мысль, что он поднялся по ступеням вверх в той иерархии, что была в чужой голове. Ощущение, что с обычного парня, которого весело выбешивать, он перешёл дальше — в соперника, того, кто не нападает в ответ, но и не дает сдачи. Его слова уже не несут клоунства и ребячества, когда он говорит, смотря на то, как у Джисона ходит ходуном грудь. — Хлюпик. Джисон молчит так громко, что зубы скрипят. — Что, решил приходить в наш гараж? Думаешь, один раз спасли, значит и дальше будем? — Прекрати нести херню. — Если я говорю херню, почему ты не споришь со мной? Боишься? — Хенджин встает, чтобы размять плечи. — Повторю, мы не приют. Ни за что не поверю, что ты просто так около гаражей шатаешься. Забудь про нас, окей? — Да что ты, блять, несёшь? — Джисон встает с качели следом. Та скрипит в последний раз. — То место что, святое? Не все крутится вокруг вашего хламовника. Он мне не сдался. Хенджин делает шаг вперед. Джисон один назад. Смешок почти выдавливает из Хана последние остатки самообладания. — Да ты же сам от меня отстать не можешь, — говорит он, и, хотя именно он сделал шаг назад, ощущается это наоборот. Хенджин молча хмурит брови. — Что, мест мало в округе? — Причем здесь это, — Хван вздыхает. — Речь про другое, нарик. — Еще раз ты назовешь меня... — Нарик, — молниеносно говорит Хван. — На-рик. Нарик. И что с того? Джисон прикрывает веки. До боли сжимает кулаки. Вытаскивает руки из карманов. Костяшки с искрами неожиданности сталкиваются с чужим лицом. — Я, может быть, и уличный, но точно не нарик, — хрипит он от той злости, что переполнила лёгкие. — Или как вы там говорите? Бродячий. Хенджин поворачивает голову, что откинулась в сторону от удара. Небрежно стирает кровь с губы. Слегка кровавая улыбка сбивает его с толку. То, что в итоге он говорит, облизнув губы, кажется еще более сумасшедшим: — Наконец-то, — хлопок по плечу ударяет током. — Пошли, уличный. Джисон тяжело дышит, гремя голосом. — Чего? — В гараж пошли, — Хенджин трогается с места. — Не бойся, твоего торчка там уже точно нет.

...

Стоило упереться рогами, что выросли у него в эту ночь особенно крепкими, и никуда не идти, но к тому времени, как он приходит в себя, уже протискивает свое тело вслед за Хенджином, прямо в маленький проход между гаражами. «Я тебя просто проверял» — сказал Хенджин, еще раз стукнув его по плечу. — «Мы правда не приют. Мы, типа, стая». Что Джисону делать в этой стае — вот в чем вопрос. Что значили все эти разговоры в ту ночь, когда он оправлялся после побега. Было ли все с самого начал спланированно? Где Хван играл, а где был собой? Был ли он на самом деле шутником и вредным, до трясучки выбешивающим, или с самого начала — начиная его там нахождением, — вокруг него кружила мыльная опера? Джисон убеждается — к своему стыду, — что Хенджин все это время и правда его проверял, когда ни один из парней в гараже не удивляется их приходу. Наоборот, словно его...ждали? Лишь Сынмин с неохотой протягивает Хенджину печенье. — Урод, — всё, что он говорит. Хван радостно забирает упаковку. Плюхается рядом с Минхо. — Спасибо, Сынмин. Всегда приятно иметь с тобой дело. Джисон оглядывает хламовник — ничего здесь не поменялось. Все тот же мусор у дивана, рваная мебель и запах то ли жжёного сахара в банке, то ли пива. Только вот около Чонина, рядом с креслом, где он сидел, стояло еще одно. — Твое новое место, — выговаривает Хван с набитым ртом. — Скажи спасибо Чонину. Он притащил. Джисон моргает. Тянет брезгливо: — Ну уж спасибо. Только будучи слепым можно было подумать, что притащил Ян это нечто не из помойки, а чего почище. Ножки в грязи, подколотники ободраны, лишь подушка выглядит мягкой и натянуто подходящей для того, чтобы на нее сесть. Он подходит и медленно опускается на нее, не скрывая того, как сильно противно от одного соприкосновения с одеждой. — Да ладно тебе, — вдруг говорит Чан, слабо улыбаясь. — Будто ты в новой одежде садишься. Джисон кидает взгляд на свои старенькие спортивки. Прошлогоднюю куртку. — Все равно жалко. — Ну хочешь, я тебе постелю, — серьезно говорит Хенджин, — упаковку от печенья. Две, — он наклоняется к полу. — Даже три найду. Накрою твой тощий зад. Изменился? Хван Хенджин? Оторви ему язык, может быть. — Иди на хуй. Неожиданно громко фыркает, едва не хрюкает Сынмин. Поймав его взгляд, говорит коротко: — Вы забавные. Продолжайте. Джисон молча стискивает в груди раздражение. — На что вы снова спорили? — Что ты здесь не появишься, — спокойно отвечает Сынмин, хотя, вспомнив то, как разозлён он был при проигрыше раньше, видеть это неожиданно. — Надеюсь, теперь ты понял, что мне тебя видеть что в тот раз, что сейчас не очень радостно. Ему почему-то слишком сильно хочется Сынмину улыбнуться. Он делает это немного неуклюже, и удивление, едва заметное, отображается на чужом лице. Но Ким не комментирует — молча разрывает их контакт. Джисон не успевает перевести дух, как на соседнем кресле ему скромно машет Чонин. — Удобное же? — он кивает на нечто, что было креслом, если бы не ушибы времени. Хан скривит губу. — Едва ли, — он сжимает рот в полоску. — Но это лучше, чем ничего. Чонин глубоко кивает несколько раз. Пробегается по его лицу, перед тем как наклониться к подлокотнику собственного кресла и спросить: — Что ты сделал, чтобы Хенджин тебя привёл? В груди неприятно екает. Ну, конечно. Отбор. Это было достаточно частым методом, по которому формировались — в данном контексте, пополнялись, — преступные организации, секты и некоторые особенно обособленные ото всех компании. Джисон так попал в шайку, в которой воровали в магазинах. Отбор там был такой: если видят тебя за воровством, и оно проходит успешно, ты с ними. Хан правда мог украсть что-то на базаре, еще пять лет назад, когда они жили около такого места. И его правда не ловили до какого-то момента. Группу этих мальчиков — его в том числе, — в конце концов повесили с лицом на бумаге прямо на столбах, прилавках и коробках, и все накрылось. Он говорит, при этом смотря на диван, где сидел Минхо, Чан и Хенджин. — Наверное, ударил его по лицу. Чонин делает паузу, но Джисон не знает, почему. Он сталкивается взглядом с Минхо. Тот медленно моргает. Скупо дергает подбородком на него. В голову ударяет волна осознания, поэтому он отворачивается, фокусируя взгляд на Чонине. — А, — выговаривает он на выдохе. В голове сквозит небольшое удивление. — А меня, потому что я- — Чонин, — звучит голос Чана. — Ты даже его имени не знаешь, а уже что-то рассказываешь. — А, — снова повторяет Ян, отодвинувшись. Чуть опускает голову. — А как тебя зовут? Джисон обводит взглядом парней. Взгляд каждого на нем, но ни одного по правде заинтересованного. — Если вы взяли меня в свою странную шайку, это не значит, что я обязан что-либо рассказывать. — Верно, — говорит Минхо слишком спокойно. Его взгляд кажется Джисону самым незаинтересованным. — Как и мы тебе. От его слов становится неприятно. Невероятно, как лишь один человек здесь каждой своей репликой ранит его давние триггеры. Джисону это очень не нравится. — Я его не заставлял мне что-то рассказывать, — говорит он, глядя в пустые глаза. — Не выставляй это так, будто я требую то, чего не могу дать сам. Минхо легко щёлкает пальцами. — Заметь, я ни слова об этом не сказал. — Но ты- — Я лишь сказал, что мы тебе этого не обязаны. Остальное ты додумал сам. Хенджин сладко растягивает губы в улыбке. — У кого что болит... Тандем этих двоих срывает ему крышу. В пальцах колет, а глаза сами по себе сужаются. Комок злых слов в горле так и замирает, ведь Чан говорит: — Если история с именами твоя запретная зона, то так и скажи. Они отстанут. — Запретная зона? — тише, чем мог бы переспрашивает он. — То, о чем нельзя шутить и как-то напоминать, если ты сам не дашь зелёный свет, — Чан, несмотря на строгий вид, мягко заглядывает в его глаза, даже, если между ними два кресла. — Больные места. Джисон медленно отводит взгляд. Постепенно закрывает веки вовсе. Имя не было и никогда не станет его триггером. Не было никакой проблемы сказать его. Почти. В той компании наркоманов, в которой он прожил почти год, знание твоего имени значило одно — если поймают, скажут его, и никто не станет разбираться, наркоман ты, барыга или обычный парень, который по воли судьбы был в их кругу. И Джисон не хочет наступать на одни и те же грабли, не узнав точно, не находится ли сейчас там же. А еще словосочетание «больное место» ему не нравится. Звучит слишком искренне и открыто, чтобы всерьез говорить сейчас «запретная зона». Поэтому, проглотив кусок гордости, он выбирает меньшую из зол, ведь убеждается, что преступностью здесь не занимаются: — Джисон. Хан Джисон. — Приятно познакомиться по-человечески, Джисон, — с наиболее искренней в этой раз улыбкой отвечает Чан, скинув строгость. Стоило ответить: «и мне», но слова не доходят до языка, а горло не выдает ни звука. Пауза получается настолько звонкой, что Сынмин не сдерживается первым. — Бродячий. Хенджин окидывает его не самым приятным взглядом. Хмыкает. — Бродячий Хан Джисон. Хорошо звучит. Чонин солнечно улыбается. — Тебе идёт. Джисон скептически думает о том, что звучит это так себе. Эту мысль неожиданно озвучивает Минхо: — Как оскорбление звучит. — А то, что ты домашний, не оскорбление? — говорит Чан. — Оскорбление, — скупо отвечает он. Поворачивает к Чану голову. — Потому что правда. Оставшееся время, что он сидит, молча, лишь пару раз втянутый Чонином в разговор, из головы не выходят слова Минхо. Оскорбление, потому что правда. Правда. Джисон правду ненавидит так же, как и любит. Может быть, характеристика бродячего ему неприятна потому, что правда. А может быть потому, что переходя грань, порог этого гаража, он снова в стае. И это его пугает. Сильно.