stray garage

Удивительно — так называет Джисон все, что происходит дальше. А начинается все пробуждением под надзором не терпящих игнорирования глаз и не менее требовательным: — Повтори. Джисон, вдавливая глазницы внутрь черепа и жмурясь от солнечных лучей, от которых Минхо не мог закрыть его полностью, лишь мычит. Все же разлепляя глаза, он видит, как Минхо боком прямо около него, приподнятый на сгибе руки и ожидающего чего-то, чего Джисон еще не понял. — Что повторить? — То, что сказал ночью, — поясняет он. Джисон моргает, а когда понимает, что Минхо не шутит, снова закрывает глаза. — Я надеялся, что ты как я, понял все с первого раза. — Я хочу убедиться, что мне не приснилось, — честно признается Минхо. Джисон даже открывает веки, чтобы увидеть, что стеснения в его позе не было. Сдавшись, Хан приоткрывает губы и выдыхает. — Я хочу попробовать с тобой, — повторяет он самую щадящую его горло формулировку. — Доволен? Минхо смотрит на него так внимательно, что ему становится не по себе. Будто он сказал что-то такое, за что следует объясниться. Но Ли, не отрывая от него глаз, кивает. — Да. Смешок сам по себе выходит из горла. Джисон поднимает руку, чтобы пройтись ею по лицу, но проснуться окончательно это не помогает. В квартире тепло, возможно, даже жарковато, под тяжелым одеялом и лучами солнца, хоть и не летнего, а просто раздражающе яркого. Продавив матрас за ночь, он буквально ощущает, насколько впал в каркас кровати за эти часы. Все вокруг подсказывало, что ему следовало бы встать, но ему так чертовски лень, что в конечном итоге он раскидывает руки в разные стороны, одной ненароком задев Минхо, и стонет. Минхо все еще наблюдает за ним, а после наклоняется прямо к его сонному лицу и клюет в щеку. Джисон промаргивается, и к тому времени, как он способен прокомментировать, Минхо уже нет ни в постели, ни в комнате. Лишь шум воды подсказывает, куда тот сбежал. Джисон смеется себе под нос и бормочет: — Трус. Он дожидается Минхо у ванной и ловит раньше, чем сам это осознает. Поцелуй смазанный, но, когда Джисон отстраняется, отойти ему не дают. Снова тихо рассмеявшись, Хан успевает проговорить: — Что, первому слабо? Минхо отвечает запоздало, уже на кухне, отвернувшись к нему спиной. — Я не хотел перебарщивать. Джисон прикусывает язык, невольно отмечая, что переборщили они намного раньше того, как оказались в настоящем, — среди звона посуды и шипения воды на плите. Усаживаясь напротив, Минхо двигает к нему чашку зеленого чая и хватает свою с обычной ледяной водой из-под крана. Тарелка бутербродов посередине становится полупустой сразу, стоит им взять по одному в руки. — Ты можешь делать все, что захочешь, — в итоге говорит Джисон, почему-то всерьез решая не делиться с Минхо всеми колкостями по поводу того, что переборщить у него не получится. Минхо слабо жуёт и запивает все водой. Поднимает на него спокойный взгляд. — А тебе самому не странно? Джисон отвечает сразу же: — Странно. — Тогда почему не осторожничаешь? — Потому что я ждал такого странного, наверное, — говорит он в кружку, но Минхо разбирает его речь и спустя паузу кивает, что-то для себя отметив. Оказывается удивительным и то, как просто получить внимание Минхо теперь. До невероятного легко. Стоило их взглядам встретится чуть выразительнее обычного, как Минхо непременно ожидал прикосновения. И было не столько важно, как более значимым был сам факт, что это желание у него было и он не сдерживал его. Что стало открытием самым главным, так это то, что Джисону это нравилось и он не видел в этом ничего за рамки выходящего. Он принимал все, и отдавал в ответ, но эти несколько часов казались сном, когда он забежал домой, чтобы переодеться, и стало чем-то глупым, когда он зашел на смену и увидел рожу Хенджина. А потом он в обычном состоянии отсидел в гараже, иногда вступая в диалог, получая подтверждение самых малых надежд после, — Минхо по-простому коснулся губами виска, перед тем как уйти домой, а Джисон — к себе. Точкой в этом всем стало ощущение дома, которое покинуло его месяц назад. Чувство, что есть место, есть человек, который его ждет и который будет рядом с ним, когда нужно, и даст пространство, когда слишком. Не сказать, что этого не было раньше. Вернее было заметить, что былое шаткое положение устаканилось, пришло в норму. Теперь скала была точной, вросшей в землю, и не собиралась двигаться. И эта устоявшаяся опора стала тем, к чему он цепями привязался.

...

Джисон знает, что когда-нибудь пожалеет об этом, но все равно принимает объятия Минхо, когда они заходят в квартиру. Сам тянется вперед и сталкивается с чужими губами. Руки сами по себе поднимаются по телу Минхо, чуть задирая одежду. Он почти цепляет нижнюю губу Минхо зубами, как его предупреждают: — Не кусайся. Джисон почти огорченно отстраняется и дает Минхо отойти, чтобы раздеться и уйти в ванную. Сказать, что что-то в его буднях стало в край другим, он не мог. Точно также, как и не мог объяснить и новое. Все это было гранью между сном и реальностью, тем, о чем мечтаешь и тем, чего боишься. Вседозволенность — вот, что он ощущает явно, когда без зазрения совести зажимает Минхо в душе. Ее же ощущает, когда все-таки оставляет один укус у ключиц. Почти давится ею, когда может без слов обнять со спины и сказать что-то, от чего Минхо пнет его ногой. Джисону совсем немного кажется, что Минхо полностью отдал ему инициативу в физическом контакте. Зато бил словами так, что он каждый раз хлопал глазами, как выброшенная на старую газету рыба. — Ты знал, что все время смотришь на мои плечи, перед тем как поцеловать? И вот, опять: Джисон цепенеет, переставая дуть в горячую чашку. — Что? — растерянно. — Каждый раз, — спокойно и слегка задумчиво говорит Минхо. — Почему? — Откуда я знаю? — удивленным тоном отвечает Хан, разводя руки в стороны. — Я не замечал за собой такого. Минхо смотрит на него еще недолго, а после выдает: — То, что ты мало что замечаешь, я тоже понял. Джисон хватается за кружку, как за якорь, и хмурится, отпивая кипяток вдруг похолодевшими губами. — Говори нормально. — Ты не собираешься оповещать парней, что мы вместе? — немного настороженно спрашивает Минхо, откинувшись назад. — Это не их дело, — сразу же говорит Джисон, и полностью в это верит. — Они моя семья, — напоминает Минхо, до сих пор напряжённый. — И, вероятно, твоя тоже. Джисон сжимает губы, опуская кружку на стол с громким звуком. — Нет, Минхо. Они мне не семья. Моя семья в земле. Виснет тишина. Джисон смотрит в стол, туда, где лежит ладонь Минхо и замечает, как едва дергаются в попытке сжаться пальцы, но вовремя останавливаются. — Хорошо, — с нажимом и нежеланием соглашается он. — Но это моя семья. Самые близкие мне люди, Джисон. Я хотел бы, чтобы они знали. Хан прикрывает веки, а после медленно выдыхает. Это должно было стать проблемой. Определенно. Идти на компромисс — вот, что могло легко разрушить все, что они начали строить за эту неделю. Что-то все ещё шаткое, с новыми границами. Частично это то, чего они оба боятся: не найти точку баланса в этих разных мировоззрениях. Для Минхо семьей могла стать хоть бездомная собака, которая когда-то не откусила ему руку, а облизнула ее точно так же, как и любой человек. Потому что у Минхо изначально не было никого, кто является родней по правилу. Ему не с чем сравнивать ощущения. У Джисона семья была. Да, не идеальная, но ее существование уже дает понять, что стать ему родным — по-настоящему, без прикрас, — буквально невозможно. Задумываясь об этом, Джисон понимает, что он уже родной для Минхо, в другом ключе, нежели Чан, Чонин, Хенджин или Сынмин, но все равно близкий. А вот Минхо для Джисона родным в понимании семьи не станет никогда. Эта мысль больно бьёт в грудь. Внутри копошится стыд. — Если тебе это важно, — в итоге произносит он, не веря, что правда собрался озвучить это. — То ты можешь рассказать им. Он встречается взглядом с Минхо, и тот читает его в тот же миг. — Ты не хочешь. — Не хочу, — побеждённый. — Но хочешь ты. — Это не значит, что ты обязан соглашаться. Джисон отводит взгляд и снова берётся за чай. Он кажется почти холодным. — Что ты предлагаешь мне сделать? — с вызовом говорит Хан. Пальцы сжимают ручку. — Сказать мне, почему ты бы не хотел, чтобы они знали. — Это не их дело, — повторяет он. — И все? Джисон чуть усмиряет свое упрямство, предупреждая: — Ты не хочешь это знать. — Я уже спросил, — как всегда спокойно и скупо. Джисон проверяет, не врет Минхо, и не видит как таковой неуверенности. Ну, он не виноват. — Мне достаточно того, что уже меня с ними связывает и то, что они уже знают по некоторым причинам. Я не хочу привязывать их к нашим взаимоотношениям, потому что, — он сдается, — не вижу себя в гараже в будущем. Минхо застывает напротив него. Его лицо становится прочной маской, Джисон сразу понимает это по напряженным скулам. — А где ты себя видишь? — Не знаю, — врёт. — Джисон, — конечно, Минхо понимает. — Возможно, с тобой. Но без парней. Кухня становится тихой, подслушивая их разговор. Едва слышно перешептываются тарелки, плескается вода в чайнике. Капает с крана. Минхо разлепляет губы. — Нет никакого меня без них, Джисон, — он резко поворачивает голову на Минхо. Тот встает, забирает его же остывший чай. — Еще раз говорю: они моя семья. И ты либо принимаешь это, либо нет. Мне не нужно, чтобы ты прогибался подо мной и моими желаниями прямо сейчас. Нам нужно что-то, что имеет смысл для нас обоих. И сказать, чтобы я рассказывал им, когда ты этого не хочешь - не то, что нужно. Джисон встает следом и аккуратно подходит к Минхо, чтобы пробежать ладонями по талии и приобнять. — Тогда мне нужно больше, чем пять минут. Минхо прикасается губами к его виску. Сухо. — У тебя есть вечность. Джисон хмыкает, но ничего не говорит. Возможно, они не настолько безнадежны, как он думал.

...

Выход находится достаточно быстро. Минхо прожигает его взглядом, когда предлагает: — Что, если я скажу им об этом, но это станет запретной зоной для тебя? Джисон немного думает, а после скептически сжимает губы. — Это будет выглядеть так, будто я тебя стыжусь. Минхо слабо улыбается. — Родителей и наркотиков тоже? Джисон захлопывает рот. Мотает головой. — Ну вот, — Минхо стучит пальцами по столу. — Мне кажется это самым оптимальным. Он перебарывает странное чувство недосказанности, когда кивает. — Думаю, ты прав. Воли на то, чтобы сказать следующее, нужно достаточно много, поэтому получается только в темноте и в руках Минхо. — У меня четкое ощущение, что я оскорбляю тебя своим отношением к парням. Хорошо, что он не видит лица Минхо. Лишь чувствует, как долго тот набирает воздух в легкие. — Ты не оскорбляешь, — не соглашается он. Виснет пауза, затянувшаяся в тишину. — Но? — Но ты для них семья, — вдруг говорит Минхо, и Джисон от этого открывает веки и отодвигается от Ли, чтобы посмотреть в его глаза, скрытые темнотой, но все же этого достаточно, чтобы понять, что это не преувеличение. — Мне просто жаль, что ты не чувствуешь к ним того же. Это, — Минхо хмурится, — обидно. Если они узнают, им будет неприятно. Джисон хочет сказать что-то грубое, но слова застревают в горле. Он мог бы озвучить вслух тот кошмар, который происходил с ним первое время. Он мог бы напомнить Минхо обо всех ссорах, драках, оскорблениях и настоящей бестактности, обо всей грязи, в которой он был с головы до пят испачкан. Он мог бы рассказать об ужасном зуде на корне языка и лаве в груди всякий раз, когда он заходил в гараж на первых порах. Но в голове вдруг странным полотном, чистым и аккуратным, появляется Минхо, который прямо сейчас грел его в своих руках и честно грыз себя за то, каким жестоким по отношению к нему был. Кажется неправильным, когда вспоминает ужин у Чана и приборы, лично для него предназначены, те, которые обозначали явную к ним принадлежность, ту улыбку, что он подарил вместе с доверием и металлом. Становится неловким, когда в ушах звучит смех Чонина и его откровенность. Неожиданно обличается чем-то теплым и шершавым, когда думает о историях Сынмина и его шутках. Даже не может не вспомнить Хенджина, который язва и ублюдок при любом раскладе, но который почему-то не ненавидел его по-настоящему, как и он его. Слова Минхо неожиданно приобретают такой вес, что над ним словно не легкое одеяло, а камень. Джисон и успел забыть, что бродячие — не шайка торчков. Это даже не стая, как говорил когда-то Хенджин. Для них каждый ценен, даже, если это не очевидно. И Джисон, как бы он то не пытался отрицать, не исключение. Он тоже влился в гараж, стал ее частью. И да, он правда не может заставить себя полюбить их, как семью, но и так резко заявлять о том, что не желает с ними будущего, тоже. Это просто по-свински. Джисон понял это как-то поздно. Когда озвучил худшее вслух. Когда забирать слова обратно кажется еще более лицемерным. В конце концов, он находит себя в том, чтоб не может сказать в ответ ничего достойного. Минхо притягивает его к себе вновь, чуть похлопывает по спине и добавляет: — Подумай об этом еще раз. Может быть, все не так очевидно, как ты считаешь. Любая запретная зона может перестать быть ею, когда ты решишь, что люди вокруг достойны об этом спросить и получить ответ. Джисон молча утыкается в сгиб шеи Минхо, оставляет поцелуй, смазанный стеканием ниже, к груди, и прикрывает веки не от сонливости, а стыда. Спустя несколько ночей выходит так, что Джисон не выходит на смену вовремя, поэтому резонно предлагает Хенджину уйти раньше на пару часов, что он опоздал. Тот не понимает причины его щедрости и ярко это показывает: — Давно ты стал благочестивым работником? Мне вспомнить несколько смен, на которые ты вообще не пришел? Тогда, знаешь ли, у меня отпуск. — Хенджин, — сжимает челюсти он, делая тоже самое с упаковкой от чизкейка. — Я сейчас передумаю. И хотя на самом деле Джисон не имел права передумать, Хенджин поднимает руки и делает шаг назад, улыбаясь во все клыки. — Не-не-не. Я пойду. Джисон несколько секунд наблюдает, как Хван движется к подсобке. — Но до конца смены почти шесть часов, а не два. Хван оборачивается, чтобы улыбнуться еще шире, — казалось бы, куда, — и быстро проговорить: — Я просто наглый, — чужая фигура почти скрыта за дверью, когда он машет рукой. — Пока-пока! Там очередь уже стоит, будь добр, обслужи! — Ублюдок, — шипит он себе под нос, разворачиваясь к накопившейся очереди. Вздыхает. — Я вас слушаю. Когда Джисон в одиночестве закрывает здание, он чувствует не меньшее, чем настоящее наслаждение. Тихо, никто не жужжит под ухо и спокойно. Минхо предложил сделать это сегодня, так как тянуть дальше было уже просто тяжело: Джисон и сам понимал, что пора. Чонин все чаще задавал наводящие вопросы, а Хенджин, похоже, и вовсе понял причину его доброты и воспользовался ею на всю катушку. Чан наверняка спрашивал Минхо, Сынмин либо ждал, либо выпытывал все у Чонина. Он понимал, что парни замечают. Может быть, не конкретно огонёк, который связывает пары обычно, но явно что-то ярче дружбы, в которую они играли несколько недель. Спокойствие от одиночной прогулки медленно перетекает в дикую тревогу, потому что он придет, когда Минхо уже расскажет им о том, что они вместе. Это после того, как он натурально оскорблялся догадкам об его ориентации. Смех. Хенджин на полу валяться будет. Джисон очень сомневается, что тот удержится от шутки, но такой, чтобы не зайти за линию запретной зоны. Когда Минхо предлагал этот день и то, как это провернуть без проблем, снова спросил его про отношение к бродячим. Джисон не смог дать ответа. Он не понимал, как остаться собой, не продавившись стыдом и чувством долга тому же Чану, не воспринять свое красноречие за шипы и не сойти с ума. Это кажется непосильной задачей, и Минхо не стал на него давить, хотя точно мог. Толкая дверь гаража, он ощущает лишь небольшой ток на кончиках пальцах и дрожь в груди. В гараже все, как обычно: пыль, фантики, немного душно. Джисон первым делом смотрит на Минхо. Чужое лицо не выражает абсолютно ничего. Внутри Джисон ругается на это — неужели так сложно показать, что все в порядке? Но в следующую секунду Минхо едва заметно ему кивает. Только после этого он смотрит на остальных. К его удивлению, самым ярким кажется выражение Чана. Долгий, изучающий взгляд, руки в замке, поджатые губы. Ощущение, что он провинился. Сделал что-то абсолютно непоправимое, то, что всерьёз смогло Чана расстроить. Он спешит перевести взгляд. Хенджин выглядел самым спокойным, — сомнений, что он догадался, не осталось. Чонин немного ухмылялся, Сынмин крутил банку в руках и смотрел без особенного интереса. Только шестеренки крутились в голове, скрипя без масла. Когда он садится, Чонин лишь подмигивает ему. Джисон отгоняет близость к покрасневшим ушам и прочищает горло. Время идет, а Чан все еще выглядит подавленным и немного злым. Хана это напрягает, и то тоже не остается незамеченным, потому что Минхо усердно втягивает Бана в разговор. И хоть тот в него влезает, сразу же делает шаг назад. Джисону это очень сильно не нравится. У Чана и без этого была аура до ужаса чистоплотного, строгого к себе человека, и было глупо думать, что он не хочет видеть вокруг себя ту же собранность. Бродячих под литром коньяка можно едва было принять за ответственных, но и то каждый из них, когда бывал в настоящем гараже Чана, не нарушал базовых правил, о которых не говорили вслух, но понимали. Как сильно новость об их отношениях должна была того задеть, чтобы недовольство так сильно просачивалось сквозь кожу? Джисон чувствует это вдвойне и потому, что ожидал этого от Бана меньше всего. Он… Скорее всего, в его голове, несмотря на противоречивые ситуации, Чан был бы рад. А довольным Чан не выглядел. Еще позднее он понимает, что не может даже толком спросить об этом. Он сам назвал это запретной зоной, и будет неправильно отвергать это сразу же, будто это все странное прикрытие ради реакции. Возможно, ему слегка везет, потому что в тот момент, когда все собираются уходить, Чан подходит к Минхо, негромко говорит ему на ухо, а тот ненадолго задерживает на нем взгляд, прежде чем кивнуть. Джисон остается с Чаном наедине. С их последнего тесного контакта прошло достаточно много времени, чтобы Джисон вдруг ощутил легкий дискомфорт. — Ты, — прокашливается он, — что-то хотел? Чан молча указывает на дверь. Джисон внутренне вопит, но открывает ее и вскоре оказывается на кухне Чана, с кружкой сока в руках. Как ребенок. Чёрт. Все это время Чан молчит. И Джисон клянется, что еще никогда не попадал в ситуацию, где человек злится тихо. Оказывается, это громче любых криков, ударов и стуков о стол. — Я, — на выдохе говорит Чан, опускаясь на стул. Джисон поднимает кружку и прячет в ней лицо, осторожно делая глоток холодного сока. Пытается расслабиться, но от ожидания лишь больше сводит колени. — Скажи, если это станет запретным, но я правда рад за вас с Минхо. Джисон подбирает ноги ближе. Стискивает ручку в руке. — Ты уже очень близко, — проговаривает он. — Если я здесь для этого, то лучше пойду. Чан недолго смотрит на него, а после медленно качает головой. — Нет. Не для этого, — немного пощелкав пальцами, Чан встает. Джисон следит за тем, как тот отходит к кровати, роется в тумбе. Взяв небольшой пакет, возвращается обратно. — Думаю, мне стоит объяснить. Взгляд Джисона прикован к пакету. — Вероятно. — Я надеялся, что никогда не возьму этот пакет в руки, — Чан поправляет его на своих коленях. Шуршит ужасно громко. — Но уверен, что тебе нужно его забрать. Продолжая шуршание, Чан протягивает ему пакет. Джисон не может рассмотреть то, что внутри. — Что это? — Возьми, — просит Чан немного напряженно. Джисон протягивает руку, но недостаточно, чтобы забрать. — Скажи только, из-за этого ты был зол всю ночь? Немного помолчав, Чан неохотно кивает. — Да. А теперь возьми. Джисон принимает пакет, который оказывается достаточно легким. Приоткрывая его и заглядывая внутрь, спрашивает: — Ты не объяснишь, что это? — Сначала пойми, что это, и скорее всего, мои комментарии не потребуются. — Ты меня только пугаешь, — бормочет он, на деле слегка расслабляясь, но Чан становится, наоборот, лишь более чутким. Внутри оказывается коробка небольшого размера. Джисон достает ее, ставит на стол и берется за крышку. Немного медлит. Что это могло быть? И связанно ли оно с Минхо, если Чан отдает ему это сейчас? С этими мыслями он тянет крышку вверх. — Твою мать, — только и говорит он, сжимая картон в пальцах. В коробке фотографии. Много. И девушка на этих полароидах не кто иная, как бывшая, ушедшая из жизни возлюбленная Минхо. Это не мог быть никто другой. На одной, что скрылась под другими, был улыбающийся до десен Минхо, и выглядел едва ли не счастливее самого богатого человека на планете. Убирая крышку назад, Джисон берет в руки фотографию, что была ближе всего. — Красивая, — одними губами произносит он. Чан не разбирает, но не спрашивает. Старается не смотреть, но получается плохо. Девушка на фотографии выглядела не только красивой, но и здоровой. Смуглая кожа, ясный взгляд, устремленный на того, кто держал технику. Очень реалистичная. Отложив ее в сторону, уже без такого энтузиазма, с небольшой дрожью в пальцах не от страха, а напряжения, он берет ту, на которой был и Минхо. И, чёрт, они выглядят на ней двумя лучами. У девушки четкие, ошеломляюще очаровательные ямочки на щеках, не видно десен, слегка искривлённые зубы. Улыбка такая живая, что Джисон никогда бы не подумал о том, что та станет тяжело больна и погибнет от наркотиков. Минхо почти прижимался к ней щекой и тоже был очень ярким. Джисон с оттенком странной боли изучает его улыбку, немного похожую на кроличью из-за передних зубов. Хан редко видел Минхо таким счастливым рядом с собой. Может быть, всего пару раз за последний месяц. Он резковато отрывается от момента внутри картона, откладывая и ее в сторону. Остальные фотографии очень похожи. Джисон перебирает их, все больше погружаясь в ту мысль, что, возможно, он не тот, с кем Минхо сможет сделать такие фотографии, как на самом дне натыкается на снимок, заставляющий его сглотнуть слюну и долгое время не решаться взять ее в руки, смотря издалека. Кажется, будто это фотография специально спрятана в углу такой жизнерадостной цепочки кадров. На ней абсолютно убитая болезнью девушка, нет Минхо, лишь за рамками картинки. Та правда выглядит плохо, потеряв искру в глазах. Мешки под глазами не стали тёмными, но точно впали, создав небольшую тень на сероватой коже. Волосы, которые были пышными и завитыми раньше, кривыми линиями лежали на плечах. Явно короче тех, что были. Она даже не смотрит в камеру — лишь бездумно смотрит наверх. Джисону надо еще несколько секунд, чтобы предположить, что та под той дозой травы, которая помогала ей не сойти с ума. Когда он все-таки берет снимок в пальцы, Чан хрипло говорит: — Он хотел, чтобы я выбросил их. Он поднимает голову. — На улицу? — На улицу, — подтверждает Чан. — На тот момент у него не было больше никого, кому он мог это доверить. А я, — вздох, — ты знаешь, что я не выхожу из гаража. — Он знает, что они все еще у тебя? — тихо спрашивает Хан. — Да, — Бан резко отворачивается. — Думаешь, почему он был здесь в день, когда она умерла? Пазл скрепляется суперклеем. Джисон прикрывает веки. Вот же черт. Открыв их, начинает медленно складывать фотографии обратно. — Ясно. Чан пытается отойти от злости на самого себя, а когда Джисон хлопает крышкой, смотрит на него. — Я решил, что теперь у Минхо есть кто-то, кто ближе меня, — без ревности произносит он. — Поэтому, прошу, выполни его просьбу, о которой он попросил меня год назад. Он безумно сильный человек, раз смог простить измену, но все же недостаточно, чтобы простить себя за ее смерть. Джисон оставляет слова Чана без ответа все то время, что убирает коробку в пакет. Решив, что сок сразу выйдет из него, если он вновь притронется к нему, оставляет кружку наполовину полной, когда встает. — Я все сделаю, — обещает он, скрываясь в коридоре, а после выходя на свежий воздух. Но на улице дышать легче ему не становится. Его все это время ждал Минхо. Завидев пакет в его руке, он чуть дольше моргает. Джисон останавливается около, не зная, что говорить, и стоит ли в целом. Минхо поднимает взгляд с пакета на него. Хан распознает в нем каплю стыда и боли, которая ударила воспоминаниями. Не выдержав, Минхо отворачивается. — Так и знал, — плюётся Ли на землю, на которой уже растаял снег. Джисон сжимает губы в полосу. — А ты думаешь, он не должен был? — Что? Отдавать его тебе? — все еще в сторону говорит Минхо. Не дожидаясь ответа, продолжает. — Нет. Чан все сделал правильно. Хан делает шаг ближе. Вглядывается в профиль Минхо. — Я самый близкий тебе человек? Разве не все бродячие - твоя семья? Минхо поворачивает к нему голову. Чуть наклоняет ее. — Очевидно, да. Невозможно любить всех одинаково. Тем более, что моя симпатия к тебе не одно и то же с той, что у меня к Чану. Джисон чуть дергает уголками губ. Наклоняясь, он оставляет легкий поцелуй на губах Минхо, но ему не дают отстраниться. Только когда воздух заканчивается, Ли произносит: — Пошли. Джисон сжимает ручку пакета посильнее. — Куда? — Я хочу видеть, как ты их сжигаешь. — Минхо, — с сожалением. — Я просто постою рядом, — уверяет он. Джисон несколько секунд молчит. Взвешивает все за и против. Минхо, не тратя время на эти паузы уже идет вперёд. Джисону мало что остаётся, кроме того, как пойти следом. Но уверенности, что это хорошая идея, у него так и не появляется. Джисон ощущал огромную ответственность за пакет в правой руке, за коробку, за то, что внутри. Казалось, он нес частичку Минхо в руках, и это осознание только ужасало. Джисон стал открытой книгой для Минхо еще давно. И он соврет, если скажет, что есть что-то, чего о нем Минхо не знает, и будет удивлен, если он расскажет. Доверие, которое Хан вложил Ли было не меньше, чем этот пакет. Джисон даже не знает, куда они идут, но, когда приходят, он четко начинает понимать, что это все может значить. Сухой камыш столбом перекрывал путь. Пройди через него — и окажешься у берега небольшого озера, где летом купаются собаки и детвора втайне от родителей. Джисон не был здесь очень давно. Минхо оборачивается на него и достает сигареты. Вместе с зажигалкой. Тлеет огонек между губ. Трещит огонь. Минхо передает ему зажигалку и отворачивается. Джисон опускает пакет на холодную землю, достает коробку и спрашивает: — Передумал смотреть? — Нет, — Минхо оборачивается через плечо. — Дай докурить. Джисон молча ждет, сжимая коробку и зажигалку. Моргает. Когда взгляд обретает четкость, Минхо уже стоит рядом. — Доставай, — говорит он. — Ты хочешь сжечь каждую по отдельности? — пытаясь не выдать явного удивления, Джисон открывает крышку. Минхо непроизвольно хмурится. — Это долго. Решай сам. Мотнув головой, Джисон резко опускается на корточки. Берет в руки первую фотографию. Ветер стихает, послушно и немного заинтересованно. Ничего не мешает, когда он зажигает огонек и подносит его к полароиду. Огонь начал пожирать воспоминания быстро, жадно стирая все на своем пути. Края начали темнеть и крошиться, запах гари заполнил легкие. Джисон едва успел потушить его прежде, чем он доберется до пальцев. Между ними остался лишь черный уголок. Джисон поднимает голову, чтобы увидеть, как безучастно смотрит на это Минхо. — Это нормально? — спрашивает он, опуская кончик бывшего воспоминания. Минхо чуть дёргается, будто он будил его ото сна. — Это проще, чем я думал, — говорит он спустя несколько секунд. — Ты можешь продолжать. Вернув внимание к десятку фотографий, Джисон вновь щелкает зажигалкой. Остальные фотографии, будто сбавив пыл, горели тише. Спокойнее принимали пламя, словно состояние Минхо управляло огнем целиком и полностью. В конце концов остался лишь пепел, черные кончики пальцев и запах. Запах полного очищения, который Джисон не должен был ощущать, но почему-то все равно чувствовал. На дне коробки осталась одна фотография. Самая серая, уже похожая на сгоревшую до тла. Взяв ее между потемневших пальцев, он вдруг не может найти сил ее поджечь. Сжав губы, Джисон выпрямляется и смотрит на спокойного Минхо. — Это должен сделать ты, — проговаривает он сухими губами, протягивая последний снимок и зажигалку. Минхо мотает головой. — Не могу. — Это твоя память, — возражает он тихо. — Ты никогда не отпустишь ее полностью, пока не сделаешь это сам. Я знаю, что ты не думаешь о тех фотографиях, где вы счастливы, — он не хотел этого говорить, но стало поздно. Он слишком проникся. — Но эта, — Джисон кусает губы. — Здесь она больна. Именно это тебя гложет, да ведь? Тебе нужно избавиться от мысли, что ты виноват. Минхо смотрит на него, не отрываясь, и снова мотает головой. — Я не смогу, Джисон. — Сможешь, — сделав шаг вперед, он берет руки Минхо в свои, против желания другого вкладывая и фотографию с огнем. — Ты давно справился с этим. Тебя держит доказательство, что ей было больно, а не вина. Время идет, и вина угасает. Всегда, — Хан держит руки Минхо в своих, когда чуть поглаживает костяшки. — Я тоже винил себя в смерти матери. Мне не стало ни на каплю легче, пока я не выбросил показания врачей. Пока доказательства ее страданий были у меня перед глазами. Тебе нужно сделать тоже самое. Сделай это ради себя. — Я мало что делаю ради себя, — отстраненно отзывается Минхо, опуская взгляд на их руки. Джисон набирает побольше воздуха, а после говорит: — Тогда сделай это ради меня, — сердце ухает в пятки, как только он это произносит. — Чтобы я больше никогда не смог увидеть тебя таким разбитым из-за того, в чем ты не виноват, и не мог никак помочь, — Минхо поднимает на него глаза, полные нежности. Джисон сдается. — Ради меня, Минхо. Вокруг все замирает до того момента, как Минхо возьмет из его рук предложенное и сожмет покрепче. Пламя загорается рядом, совсем близко с фотографией, и Минхо судорожно выдыхает. Джисон с тревогой наблюдает за тем, как от маленького порыва ветра огонь кусает уголок. Минхо не пытается уберечь снимок от горячих языков. Секунда — и обречённое на муки лицо превратилось в золотистые контуры, скаталось и упало вниз хлопьями. Огонь уже начал кусать кожу Минхо, когда Джисон быстро вырвал у того из рук остатки и швырнул за землю. Джисон много о чем думает в этот момент. Ему тяжело связать несколько слов вместе, потому что самое главное он уже сказал. И Минхо сделал. Ради него. Зажмурившись, он теряет момент, когда Минхо смотрит на него и замечает это. Закрыв глаза тоже, он совсем тихо просит: — Подойди. Джисон открывает веки. Кулаки Минхо сжаты, зажигалка спрятана в карман. Сжатые пальцы слегка дрожат. Похоже, Хан слишком медлит, потому что Минхо повторяет: — Обними, — конкретнее выражается он, но так тихо, что Джисон едва слышит. Минхо в жилетке, которая не дает почувствовать тепло, а Джисон в ветровке, которая громко шуршит, когда тот обнимает за шею и прижимается поближе. Чужие ладони окольцовывают талию, сцепляются в замок за спиной, и они стоят слишком долго, чтобы считать время. Джисон давно не чувствовал себя настолько сентиментальным. Чувства метались по телу, заставляя мурашки вечно возвращаться, а сердце стучать, как настойчивый гость, которого не ждут. С тех пор, как он мог вот так просто прикоснуться к Минхо, все стало ярче. Острее. Намного важнее, чем до этого. Раньше Джисон никогда бы не стал говорить, когда не просят; не стал бы пытаться прочитать и сделать наперёд; не стал желать вещи, которые кажутся далекими и точно не стал бы сдерживать жгучие слезы, когда думал о том, чего стоило Минхо стоять здесь, среди пепла стольких лет его жизни. Он значительно изменился за эти месяцы. Многое потерял, но еще больше обрёл. Начинало светлеть. Небо озарилось оранжевым. Джисон первым отходит и тянет Минхо за собой. — Куда? — только и может выдохнуть Ли. — Ты что, ни разу в камышах не бегал? — с немного грустной улыбкой спрашивает Хан, делая первый шаг между высокой травой. Хруст ошеломляющий. — Нет, — признается он. Джисон сильнее сжимает ладонь Минхо в своей и уже ярче светит зубами. — Ты очень многое потерял. Минхо неожиданно хохочет позади него, когда он начинает продираться сквозь камыш. Сухие стебли били по лицам, и стоит Джисону обернуться, как им обоим в лицо тычется один из них. Громко вскрикнув, Хан зажмуривается и продолжает бежать, потому что перед глазами и без того улыбающийся под заревом Минхо. Ветер ласково отбрасывал пряди назад, не дав тем перекрыть обзор. В груди медленно разрасталась идиллия, которую трудно стереть. Ноги гудели от напряжения, руки, сцепленные между собой, становились чуть влажными от тепла, но им обоим было на это плевать. Чем дольше они бежали, тем ярче становились улыбки и все дальше был пепел прошлого. Неудивительно, что мышцы подводят его и он падает прямо на стебли, разразившись еще большим хохотом, чем раньше. Минхо, недолго думая, падает следом, под натиском его же руки и препятствия в виде тела. Бухнувшись, Джисон вскрикивает и снова смеется. — Ты такой тяжелый, — ноет он, когда Минхо так и лежит на нем. — Слезь. Минхо, повозившись, устраивается спиной на его груди и явно давит смешок. — Нечего было падать. Джисон поднимает руку, чтобы хлопнуть по плоскому животу Минхо. Камыш продавился под весом их тел, и теперь они оказались в заточении высоких стеблей и своего уголка, под ярким оранжевым, почти кирпичным светом восходящего солнца. Джисон начинает раскачиваться, чтобы сдвинуть Минхо с себя, но тот всеми силами удерживается на нем. В конце концов, он сбрасывает Минхо с себя только тем, что и сам заваливается на бок. Щека соприкасается с сухими стеблями, чужой стон тонет с шуршанием камыша. — Придурок, — ругается на него Минхо, разворачиваясь к нему лицом. — У меня теперь рукава в этом дерьме. Только сейчас поняв, что Минхо в жилетке, где видны рукава худи, Джисон не чувствует стыда. Это наверняка видно на его лице, потому что Ли рывком усаживается на нем, шуточно положив руки на шею. — Я тебя задушу. Джисон смотрит на Минхо блестящими от озорства глазами и кладет ладони на чужие бедра. — Ты знаешь, что мне такое понравится больше, чем напугает, да? Удар по груди легкий, но он все равно ойкает. Минхо ерзает на нем, чтобы сидеть не на бедрах, а на животе. — Я не собираюсь трахаться в камышах, чтоб ты знал. Джисон похлопывает Минхо по ногам и чуть улыбается. — Я тоже. На кровати мягче. Минхо закатывает глаза и неторопливо встает, упираясь ладонями в его грудь. — Начинается. Поднимайся давай. Покряхтев, он встает на ноги и отряхивается от шелухи на джинсах. Минхо глядит куда-то вдаль, когда он спрашивает: — Куда теперь? — До берега недалеко, — все еще высматривая тот самый берег, Минхо сужает веки. — Я бы прошелся. Джисон согласно мычит и размыкает первым шагом камыши. Путь оказывается и правда коротким. Не проходит и пары минут, как камыши решают остаться позади, а рассвет распахнуть объятия. И если вода, еще не до конца давшая льду уйти, не была прозрачной и блестящей, то свет на их лица красивым и тёплым. Минхо смотрит вдаль и чуть улыбается. Джисон не может не сделать того же, осторожно взяв Ли за руку. Минхо сплетает их пальцы, набирает воздуха и вдруг говорит: — Ты был прав. — А? — отвлекается от рассвета Джисон. — Насчет вины, — Минхо прикрывает веки. — Ты был прав. Джисон держит птицу внутри, что изо всех сил рвалась наружу. Поколебавшись, он со страхом ее отпускает. — Ты тоже. Минхо медленно переводит на него взгляд. — А я в чем? — Про семью. Про бродячих, — он неконтролируемо сжимает ладонь Минхо почти до боли. — Думаю, я слишком категоричен. — Ты просто боишься, — мягко подсказывает Минхо. — И это тоже, — с большой неохотой, он соглашается. — Мне от одного тебя слишком, а если еще и они… — Они уже, — Минхо ободряюще тянет уголок губ вверх. — Ты просто еще не понимаешь. — И почему ты всегда на шаг впереди? Минхо пожимает плечами. — А почему ты на шаг позади? — Эй! — Джисон толкается, и Минхо с недовольным звуком качается из стороны в сторону. — Так нечестно. — Все честно, — голос Ли становится чуть тише. — Зато ты обогнал меня в том, чтобы помогать, а не рушить. — Мы уже об этом говорили, — вздох, — я давно не вспоминаю о твоих кознях. Я стою рядом с тем, кого я хочу если уж и убить, то лаской, а не желчью. Я тебя не виню. И если для этого тебе нужно что-то сжечь, я могу снять куртку или что-то в этом роде, — Минхо выгибает бровь и смеется себе под нос, — я серьёзно. Если это поможет тебе перестать зацикливаться на этом. Джисон говорит это от всего сердца. От того, что этого органа осталось светлого и чистого, без ран и черных пятен. Горло саднит от правды, количество честных слов за сегодня. Кажется, Минхо как никто другой это видит. — Ладно, — успокаивает его Минхо. Отводит взгляд. — Но в этом ты все равно первый. Грудь щемит от непонятной любви к человеку рядом с ним. Не ожидая этого от самого себя, он поворачивается и целует того до сладости на языке. До мурашек по шее, которые уходят, только когда Минхо проводит по ней пальцами, уходя к волосам. До пустой головы, которая находит пристанище у ключиц Ли и речи, которая может лишь выдать: — Если мы не развернемся сейчас же, спать придется в камышах. Минхо проводит языком за щекой, по зубам, а после кивает, пока он не видит. И в этот момент кажется, что ничего важнее нет. И никогда уже не станет.