Хотела?

Тесная, пропахшая паром и мылом душевая. Девушка прижата к холодной кафельной стене, а он — перед ней, загораживая собой весь мир. Его дыхание горячее, взгляд тяжёлый, полный немого вопроса и той самой ярости, что родилась из отчаяния. Голос Эстер срывается, слова вырываются пулемётной очередью, исповедально, почти истерично,— Я боюсь! Понимаете? Боюсь всего этого! Боюсь этих взглядов, этой... этой боли, которая сводит с ума! Боюсь, что для вас это просто... ошибка! Слабость! Что вы сейчас здесь только потому, что я вас задела, зацепила ваше самолюбие, а завтра вы одумаетесь и пожалеете! И всё вернётся на круги своя! Я не могу... я не переживу этого снова! Это всё неправильно! Вы не должны... вам не нужно это! Вы заставляете себя! Уйдите... пожалуйста, просто уйдите... Она закрывает глаза, ожидая, что он взорвётся, развернётся и уйдёт. Ожидая подтверждения своих самых страшных опасений. Но вместо ответа Миллс чувствует, как его рука мягко, но уверенно касается ее подбородка. Его пальцы грубые, мозолистые, но прикосновение — нежное. Он заставляет поднять голову, открыть глаза. И прежде чем солдат успевает что-то понять, его губы касаются её. Это не поцелуй страсти или ярости. Это поцелуй-ответ. Поцелуй-тишина. Он мягкий, медленный, бесконечно терпеливый. Он говорит то, что словами не сказать. Говорит, что это не ошибка. Что он не заставляет себя. Что ему нужно быть именно здесь. Сейчас. С Эстер. Прайс отрывается всего на сантиметр, его лоб касается лба Миллс. Его дыхание по-прежнему неровное, но в нём уже нет гнева. Только какая-то обжигающая, всепоглощающая уверенность. Прайс говорит шёпотом, обжигая губы,— Никогда... — ещё один короткий, мягкий поцелуй, — не заставляй себя... — ещё один, — говорить за меня. Он смотрит ей прямо в глаза, и в его взгляде — больше правды, чем во всех страхах девушки. —Я здесь, потому что хочу быть здесь. Понял меня, солдат?