Шрам

      Володя не слышал. Не слышал легкого стука Олиной скалки о доску, не улавливал аромата корицы и яблок, что обычно так согревал его. Не чувствовал тепла уютной кухни, не воспринимал привычного запаха Олиных красок, витающего в воздухе. Его тёмно-зелёные глаза были широко открыты, но не видели перед собой веснушчатого лица, соломенных волос или её энергичных движений. Оля была здесь, рядом, её присутствие ощущалось как слабое эхо, но она находилась где-то за прозрачной, дрожащей завесой. Губы, обычно плотно сжатые, были чуть приоткрыты, словно в безмолвном крике, а на могучих плечах, которые могли бы нести полмира, висел невидимый, но невыносимо тяжёлый груз.       Он не мог забыть те жуткие годы. Не мог…

***

      Пограничный стонал от боли тихо. Он не хотел, чтобы его слабость была замечена. Он должен продолжать бороться среди остальных, не может остаться в стороне. В горле было сухо, пить хотелось страшно. Страшно было и за жизни товарищей. Май сорок пятого. Победа? Какая победа? Нога была изуродована, кость торчала наружу, но он всё равно держал в руках обломок кирпича, готовясь к последнему броску.       Июнь. Сорок первый. Он был там, в том аду.

***

      Стены Брестской крепости обваливались. Воздух густой от гари, пороха и липкого, металлического запаха крови. “Юнкерс” пикировал, его вой рвал перепонки, но Володя уже не слышал. Уши давно заложило от взрывов. Звон в голове — это был не звук, это был предвестник чего-то страшного, предвестник конца. Он видел лица своих товарищей: юных, поседевших за пару дней, измождённых, но полных какого-то дикого, животного отчаяния. Он видел, как осколок мины разрывал грудь одного, другого, третьего. Фонтаны алой крови, куски плоти, смешанные с камнем и землёй. Крики. Захлёбывающиеся хрипы. И тут же — оглушительная тишина после взрыва, прерываемая лишь стонами умирающих.       Его тело было чужим. Оглушенный, с пробитой ногой — кость торчит, острый белый обломок сквозь разорванную плоть. Он пытался ползти, опираясь на обломок стены, но нога не слушается, она просто волочится за ним, оставляя кровавый след на пыли и цепляясь за острые края обломков. Вокруг руины. И эти они. Солдаты в форме цвета фельдграу. Их лица неразличимы, размыты, но глаза… глаза он помнил. Холодные, безжалостные, словно у хищников. В них плясало злорадство, какая-то неясная ему радость.       Володя пытался сопротивляться, но сил хватало лишь на слабый, бесполезный отпор. Удар прикладом по голове — яркая вспышка боли, затем темнота, но он оставался в сознании, всё чувствовал. Он чувствовал, как его тащили. Грязь, кровь, осколки камней царапали спину. Его били. Смеялись. Он не просто слышал их смех — он понимал каждое слово, каждый приказ, каждую оскорбительную шутку, каждый садистский комментарий, что они бросали ему, пиная сапогами в бока, живот и сломанную ногу. Это знание жгло изнутри, ещё сильнее, чем удары. Они наслаждались его беспомощностью.       И потом… потом они пришли. Берхард и Эрих. Володя помнил их лица, их жестокие, искажённые усмешки. Он помнил, как Берхард, с блондинистыми волосами, потянул его за волосы, заставляя смотреть в глаза Эриху, чьи губы расплылись в отвратительной улыбке. Они говорили что-то на своём чужом языке, их голоса были резкими, полными презрения и какой-то извращённой радости.       — Упрямые русские свиньи, да? Даже сейчас не сдаёшься, — прохрипел Берхард, и Володя прекрасно понимал эти слова, эту смесь ненависти и удивления от его стойкости. — Но мы сломаем тебя. Покажем, что значит быть… покорным.       И Эрих засмеялся, добавив что-то вроде: “Ты забудешь, кто ты есть. Ты будешь нашим. Твоя шлюха тоже скоро будет нашей.”       И потом начались прикосновения. Не просто прикосновения — это было издевательство над плотью и духом, которое длилось два долгих года. Грубые руки каждый день рвали форму, а после первого дня — выдаваемую одежду, терзали кожу. Боль была не только физической, это была жгучая, унизительная боль, которая пронзала каждую клетку его тела, его душу. Она забиралась под кожу, в мышцы, в кости, в сознание. Его затыкали грязной тряпкой, пропитанной запахом гари и чего-то едкого, чтобы он не мог ни кричать, ни даже хрипеть. Ему зажимали челюсть, заставляя отсасывать и брать всю длину. Многократно насиловали, превращая его тело в объект для своей животной похоти. Звук собственного голоса, застрявший в горле, был ещё одной пыткой. Он чувствовал, как его насилуют, как его тело превращают в инструмент их извращенной власти. Каждый толчок, каждый удар, каждый смешок над ним — это был молот, бьющий по его воле, разрушающий его сущность, а каждое их немецкое слово, каждое издевательство, которое он понимал, вонзалось в сердце острее ножа. Он чувствовал себя пойманным зверем, которого медленно, методично рвут на части, смеясь над его стойкостью, наслаждаясь его унижением, разрушая его волю, стирая его человечность.       Казалось, это длилось вечность. Время перестало существовать. Был только он, боль, унижение, их голоса, слова Берхарда и Эриха, эти прикосновеновения, которые навсегда запечатали в нём рану. Его сломали. В тот день, среди руин и запаха смерти, Пограничный перестал быть просто воплощением города. Он стал отражением той войны, её живым, кровоточащим шрамом.       Он выжил. Но сломался не до конца.

***

      В одном из редких моментов относительной свободы, или скорее, ослабления бдительности, к нему просочились обрывки новостей. Варшава. Она сдала Олю немцам. Та же судьба, что и его… Эта мысль, что его солнце, его активная, милая Оля может переживать такой же ад, или даже хуже, что его близкие оказались в лапах этих тварей, выжгла в нём последние крохи страха. Если его сломали, то он не позволит сломать ей. Он должен был бежать. Он должен был защитить её.       Побег был адским, каждый шаг отдавался болью в не до конца зажившей ноге, но мысль об Оле гнала его вперёд. Когда он наконец оказался свободен, известие о Варшаве и её “поступке” не просто ударило — оно разорвало его. Нахрен. С той поры он на дух не переносил поляков, за исключением, пожалуй, лишь Тересполя да Белостока, которые ещё сохранил в себе искры человечности.

***

      Девятого мая сорок пятого года, когда последние отголоски войны ещё стонали в воздухе, а его нога всё ещё не зажила полностью, он встретил их снова. Шпрее и Байер. Они были напуганы, отступали, но всё ещё цеплялись за свою надменность. В этот раз Володя был тем, кто смотрел на них с нескрываемой, жгучей ненавистью. В его руках были костыли. И не только они. Ярость, копившаяся годами, ярость за попранную землю, за погибших товарищей, за свой народ, за ту боль, что они причинили лично ему и всей его стране, за угрозу Оле — всё это вырвалось наружу. Он наплевал на свою раненую ногу, на собственную безопасность, на всё, что могли сделать с ним эти твари.       Брест бросился на них, словно раненый, но невероятно сильный зверь. Костыли свистели в воздухе, обрушиваясь на головы и тела Берхарда и Эриха с пугающей силой. Володя бил их безжалостно, вкладывая в каждый удар всю свою ненависть и отчаяние. Это была не месть за себя — на себя ему тогда было абсолютно наплевать. Это была месть за всех. За каждую каплю крови, за каждую слезу, за каждый разрушенный дом.       Он видел, как их самодовольные лица искажались от страха, как их высокомерие рассыпалось прахом. И это… это было сладко. Наблюдать за их беспомощностью, за их животным ужасом. Он душил Берхарда, его руки сжимали горло немца, а на лице Володи была нечеловеческая сосредоточенность. Из его груди вырывались нечленораздельные звуки, хрипы, которые переходили в яростный, трёхэтажный мат. На этот раз он орал на них на их же языке, выплёскивая всю грязь и оскорбления, которые только знал.       — Товарищи, пустите! Они надругались над моими близкими! Над нашей землёй! Над нашей честью! Они сломали меня, но не сломят её! — его голос, каким-то чудом прорвавшийся сквозь хрипоту, был странно спокойным, но от этого ещё более ужасающим, когда его пытались оттащить четверо. — Пустите! Я их сам разорву!       С трудом, но через минут 10 его оттащили. Несколько человек, мощные, крепкие солдаты, едва справились с ним, его сила в тот момент была чудовищной, подпитываемой годами боли и унижения. Это был короткий, но жуткий танец возмездия, после которого немцы навсегда запомнили, что сломить русского человека до конца — невозможно.

***

      Его взгляд сфокусировался. Оля. Она стояла перед ним, её веснушчатое лицо было серьёзным, но глаза были полны беспокойства. Она протянула к нему руку, аккуратно коснувшись шрама на его щеке и мягко поглаживая его кожу.       — Зубрёночек? Всё хорошо? — голос был тихим, почти шёпотом. Володя тяжело вздохнул, пытаясь отогнать призраков. Он поднял свою ладонь и накрыл её маленькую руку. Хриплый голос был едва слышен:       - Да. Всё хорошо, солнце моё, — он попытался улыбнуться, и это была слабая, но искренняя улыбка. — Просто… засмотрелся на тебя. Моя красавица.       Оля знала. Она лишь улыбнулась в ответ, её пальцы нежно погладили его кожу.       — Знаю я, на что ты там засмотрелся, — прошептала она, склоняя голову и целуя его в уголок губ. — Но ты же знаешь… всё прошло. Я сейчас рядом. Со мной всё в порядке.       И это было правдой. Её присутствие было якорем, возвращающим его из бездны. Она была его миром, его настоящим, его тихой гаванью, способной заглушить крики прошлого, хоть и не стереть их до конца.