Улыбка для радио

Дни в Отеле летели с бешеной скоростью. Складывалось такое ощущение, что размеренная жизнь Одетты, которая состояла в основном из исследований, работы и других домашних радостей, перевернулась с ног на голову. Теперь жизнь закипела привнося в ее до селе размеренный мир новшества. Во-первых,не прошло и пару недель, как к юной мисс Кармайн вернулась память. В прошлом Одетта, она же Вероника, росла в детском доме вместе с Гилбертом. Они вместе работали и учились, преимущественно естественным наукам. Вместе они готовились к проекту и когда они выиграли грант, их заметил некий профессор Смит. Он взял опеку над подростками, но не из добрых побуждений. Смит использовал их, как ресурс и рабочую силу. К слову сказать он был одержим поиском элексира от болезни Альцгеймера, проводя бесчеловечные эксперименты над людьми, в которых заставлял учавствовать Веронику и Гилберта. К слову сказать все без исключений заканчивались летальным исходом несчастных. Это сказалось не только на эмоциональном составляющем Одетты, но и на физическом уровне. Боль и чувство вины от убийств не описуемо давили на девушку по хлеще манипуляций Аластора. О, и кстати об этом: Аластор к величайшему сожалению Одетты вовсе не забыл о ней, он наоборот стал гораздо более пристальнее наблюдать за ней и ее действиями. Оверлорд на корню пресекал любые попытки покинуть отель или же связаться с внешним миром самостоятельно. Однако это не мешало грешнице общаться со «своими родными» письмами. На удивление Аластор нисколько не реагировал на них, а даже морщился, когда какое-нибудь из них попадалось ему на глазах. Как правило он бормотал что-то под нос из серии: «Как бесталанно и не оригинально!». Хоть и Одетта старалась не реагировать на его издевательства и старалась прилежно выполнять свою работу ее ждала куда более унизительная пытка — «Ты будешь докладывать мне обо всём, что покажется… «любопытным».» — говорил Аластор в первый рабочий день девушки. И надо отдать должное — радиодемон сдержал свое слово. Просто в один не прекрасный вечер он усадил Одетту за стол и положил перед ней белый лист бумаги. Миссия девушки была проста, как апельсин: заполнить этот лист всевозможными сплетнями, доносами и мыслями. А условия предельно просты — пока лист не будет «забит под завязку», то она не выйдет из-за стола (тентакли Аластора с удовольствием помогли ей в надлежащем исполнении договора). Одетта держалась всю ночь и весь следующий день, но в конце концов прекратила это бессмысленное сопротивление. По итогу грешница написала какую-то сплетню, которую слышала в гостиной. Хоть ничего криминального не случилось, но девушка еще долго не могла простить себе того, как она смалодушничала и на будущее дала себе слово не ввязываться в открытый бой с Аластором, а действовать умнее…хитрее. Во-вторых, Между Одеттой и Гилбертом установились какие-то странные отношения, во многом для других непонятные. Как они и договорились, парень приносил ей письма и активно помогал в участии связи с семьёй, но прежних чувств не испытывал к ней. Взяв в соображение ее гордость и надменность со всеми, однако возле Гилберта, мисс Кармайн превращалась в покорного щенка.Гилберт в свою очередь прекрасно знал, что Одетта любит его до безумия, и он даже допускал говорить с ней о страсти — и уж, конечно, ничем он не выразил бы мне более своего презрения, как этим позволением говорить ей беспрепятственно и бесцензурно о любви. «Значит, дескать, до того считаю ни во что твои чувства, что мне решительно всё равно, об чем бы ты ни говорила со мною и что бы ко мне не чувствовала» — говорил чаще всего его взгляд, но Одетте было все равно. Про свои собственные дела он разговаривал не много, но даже когда речь заходила о его работе, он никогда не был вполне откровенен. Мало того, в пренебрежении Гилберта к девушке были, например, вот какие утонченности: он знает, положим, что ей известно какое-нибудь обстоятельство ее жизни или что-нибудь о том, что сильно ее тревожит; он даже сама расскажет Одетте что-нибудь из ее обстоятельств, если надо употребить ее как-нибудь для своих целей, вроде раба, или на побегушки; но расскажет всегда ровно столько, сколько надо знать человеку, употребляющемуся на побегушки, и если ей еще неизвестна целая связь событий, если Гилберт и сама видит, как грешница мучается и тревожиться, то никогда не удостоит ее успокоить вполне своей дружеской откровенностию, хотя, употребляя нередко по поручениям не только хлопотливым, но даже опасным. Да и стоит ли заботиться о чувствах Одетты, о том, что она тоже тревожится и, может быть, втрое больше заботится и мучается его же заботами и неудачами, чем он сам! *** Клубилась в воздухе пыль Холла отеля «Хазбин», пропахшая старым деревом, дешевым сигаретным дымом и отчаянием. Одетта восседала на диване совершенно позабыв о своих обязанностях. Она читала очередное письмо, которое принес ей Гилберт. «Моя несравненная, возлюбленная Одетта, Пишу тебе при свете масляной лампы, в тишине нашей старой гостиной, где по прежнему пахнет кожей переплетов и сухими розами. Как же безмерно скучает по тебе мое сердце! Каждый уголок этого дома шепчет твое имя, каждый рассвет напоминает о блеске твоих глаз, которые были моим самым ярким светом. Ты всегда была и останешься моей дочерью, ты была моим отражением — гордым, безупречным, сияющим алмазом, который я взлелеяла с такой любовью. Помнишь, ли ты свою драгоценную сестренку, что так тоскует по тебе? Твое чувство долга и чести всегда наполняло меня такой гордостью. Я знаю, что где бы ты ни была, ты несешь это наше семейное достоинство, как щит. Никто и ничто не может запятнать ту чистоту духа, что я в тебе воспитала. Я слежу за тобой, дитя мое. Не глазами, но сердцем. И в моих снах я вижу, что ты нашла себе… достойное «применение». Место, где твои таланты оценены, где тебя уважают. Ты, верно, окружена благородными людьми, которые видят в тебе ту самую аристократку крови и духа, которой ты являешься. Они-то уж точно понимают цену безупречным манерам и безукоризненной службе. Не грусти, моя радость. Не позволяй мимолетным трудностям или низким людям поколебать твою уверенность. Ты — Кармайн. Наша кровь — это кровь победителей, тех, кто всегда выбирает свой путь с высоко поднятой головой, даже если этот путь пролегает через временное служение. Это не падение, это — стратегия. Жест благородства. Береги себя. Береги ту внутреннюю чистоту, которую я в тебе взрастила. И помни: каждая пылинка, которую ты стираешь с чужого стола, каждая идеально заправленная постель — это не труд служанки. Это акт благородного терпения и силы, достойный саги о наших предках. С нетерпением жду дня, когда мы снова сможем пить чай с бергамотом в зимнем саду и смеяться над мелочами этого мира. А пока — держи нашу честь. Я уверена, ты на своем месте. С бесконечной и гордой любовью, Твоя Матушка, Кармилла Кармайн. P.S.«Расскажи, как можно больше об Аласторе и его слабостях».» Одетта перечитывала это письмо снова и снова. Она упивалась счастьем ощутить присутствие своей семьи. Однако даже самое безоблачное счастье может омрачиться.И был это Энджел Даст, развалившийся рядом, как кошелек из дорогой, но потрепанной кожи. Его четыре руки были заняты бокалом и сигаретой, а рот – язвительными комментариями. — Ну что, в передничке, опять полы драишь? Или мечтаешь, чтобы кто-то драил тебя? — начал издеваться актер. Одетта молчала. «Не вступать с этим сбродом в спор. Не нарываться. Не высовываться». Но Энджел умел находить слабые места. Он видел, как ее пальцы, обычно такие уверенные, дрогнули, убирая в карман юбки конверт. — О, а это что у нас? — с издевкой протянул он, и одна из его свободных рук метнулась быстрее змеи. Конверт был в его пальцах. – Письмецо? От кого это наша ледяная королева хранит под сердцем? — Верни, — голос Одетты был тихим, но в нем зазвенел металл. «Дорогая моя доченька, свет моих очей…» – начал читать Энджел вслух, пародийно сюсюкая. — Божечки, как трогательно! Только кто бы поверил, что у такой… как ты… есть мамаша, которая пишет такие слащавые сопли?» Он прищурился, вращая конверт.—Пахнет фальшаком, крошка. Слишком уж идеально. Ты сама его сочинила, чтобы не сойти с ума в этой дыре? Это было последней каплей. Не домогательства, не похабные шуточки – нет. Он покусился на единственную нить, связывавшую ее с призраком прошлой жизни, с тенью того, кем она была. И эта нить, что у нее оставалось. — Я сказала, ВЕРНИ! Движение девушки было неистовым и молниеносным. Серебряный поднос, что мирно стоял на столе, взмыл в воздухе, описывая блестящую дугу, и со всей силы обрушился на голову Энджела. Глухой, сдобный стук эхом раскатился по Холлу. На секунду воцарилась тишина, а затем зал взорвался хаосом. Энджел, оглушенный, откатился с гортанным ругательством. Но азарт уже вспыхнул в его глазах. — Ах вот как, кошечка выпустила коготки! Каждый удар кулака Одетты, отточенный месяцами вынужденного смирения, был холоден и точен. Она лишь тяжело дышала, а в ее глазах горел синий ледяной огонь ярости, копившейся, возможно, с того самого дня, как ее душа стала разменной монетой в чужих, невидимых руках. Надо отдать должное грешница была изящна и смертоносна, как отточенная клинками стихия. Но Энджел был демоном старой закалки. Он не старался победить силой – он издевался. Увертывался с клоунской грацией, хватая ее за запястья, за талию, отпуская похабные комментарии, смеясь ее слепой ярости. Он разбивал ее атаку насмешкой, превращая благородную ярость в жалкую суету. Его четыре руки были повсюду: одна отводила удар, другая дергала за безупречный хвост, третья поправлял прическу. —Злишься? А письмецо-то фальшивое! Самого себя обманываешь! – выкрикивал он, каждое слово било больнее любого удара. И Одетта действительно злилась. Ее надменность треснула, обнажив ту самую рану — рабу, играющую роль госпожи, призрак, цепляющийся за письмо как за доказательство того, что она когда-то была реальной. Фигуры, белая и розовая, сплелись в нелепом, жестоком танце среди опрокинутых стульев и разбитых бокалов. Пока из-за стойки, словно из-под земли, не выросла другая фигура. Невысокая, плотная, с лицом, на котором вечная усталость боролась с непоколебимой решимостью. — ХВАТИТ! Голос Вэгги прогремел, как удар гонга. Онаь между ними, как непробиваемая стена здравого смысла. Одной рукой она оттолкнула Энджела, другой – жестко остановила Одетту. — У нас тут отель, а не боксерский ринг! Эйнджел, заткнись и сядь. Одетта, ты хочешь потерять работу? Нет? Тогда живо убери этот бардак, — слова Веги подействовали как ушат ледяной воды. Энджел, бурча, потер шишку на голове и снова повалился на диван. Ярость в его глазах сменилась привычным циничным блеском. Одетта замерла. Дрожь, бежавшая по ее рукам, постепенно стихла. Ледяная маска надменности медленно наползала обратно на ее лицо, закрывая трещины, но не залечивая их. Взгляд Одетты упал на пол, где лежало смятое, в пыли и пятнах от напитков, письмо. Конверт с бесконечно далеким, несуществующим адресом. Она медленно наклонилась, подняла его, старательно разгладила дрожащими пальцами и сунула обратно в кармашек. Жест был почти священнодейственным. Потом, не глядя ни на кого, выпрямила фартук и, сохраняя ледяное, абсолютно безупречное достоинство, направилась к разбитым осколкам, чтобы выполнять свою работу. Закончив уборку девушка направилась по коридору, чтобы убрать столь неприглядное письмо. Также необходимо было найти Гилберта и расспросить его об этом. Не то что она поверила Энджелу, но не усомнится в этом было бы неосмотрительно. Идеализация служению, отсутствие вопросов и не которые физические несостыковки были несвойственны Кармиле…. Может что-то случилось? Вдруг по спине девушки пробежал холодок. Она не услышала шагов. Она услышала тишину. Ту самую, что выключает фоновый гул мира — скрип половиц, гудение проводки, далекий смех из бара. Все звуки были аккуратно вырезаны, оставив после себя вакуум, в котором пульсировала только ее собственная кровь в висках. И тогда из этой тишины, прямо перед ней, как изображение на проявляющейся фотобумаге, возник Он. Аластор стоял, опираясь на трость, его силуэт был неестественно прямым и высоким, бросая искаженную, многорукую тень на стены. Бесчеловечная улыбка оверлорда в полумраке сияла, как разрез на лице реальности. — Мисс Кармайн! — голос радио - демона заставил Одетту вздрогнуть, — Какая превосходная случайность . Вы не поверите, я как раз разыскивал вас для… корректирующего сеанса. Одетта инстинктивно отпрянула, спина ее уперлась в резную дубовую панель.Хоть девушка, вскинула подбородок в попытке показать свою гордость и превосходство над ситуацией, но в глазах мелькнул дикий, животный ужас. — Мои обязанности выполнены. У меня нет времени на ваши игры, — выдавила она, но голос потерял сталь, став хрупким, как лед. — О, но это не игра! — Аластор сделал один плавный, бесшумный шаг вперед. Расстояние между ними сократилось до опасного. — Это — техническое обслуживание. Вы, моя дорогая, допустили сбой в работе. Агрессия, публичный скандал, ущерб имуществу… Это не входит в протокол вашего пребывания здесь. Ваше тело, ваш труд, ваше… напряжение — все это мои активы. И сегодня мы поработаем над последним. Он не шевельнулся, но тени по краям коридора ожили. Они сложились, образовав вокруг них замкнутое пространство, стены которого пульсировали тихим радио-шумом. Они оказались в идеальном, звуконепроницаемом кубе кромешной тьмы, в центре которого парил лишь бледный овал лица Аластора и его улыбка. — Вы так горды своей осанкой, своей выдержкой, — задумчиво произнес оверлорд, водя кончиком трости по воздуху, будто рисуя невидимые схемы. — Эта спина, будто проглотившая аршин, этот взгляд сверху вниз… Это прекрасный механизм подавления. Давайте посмотрим, что произойдет, если этот механизм… обратить вовнутрь. Он щелкнул пальцами. Изначально Одетта ничего не почувствовала. Только легкий холодок между лопаток. Потом — едва заметное натяжение. Как если бы невидимый кукловод потянул за ниточки, прикрепленные к ее ключицам, лопаткам, позвонкам. Она попыталась дернуться, но мышцы уже не слушались ее. Они запомнили ее собственную, вымученную, идеальную осанку и теперь начали воспроизводить ее с ужасающей, машинной точностью. Мышцы спины, шеи, плеч сжались. Тело девушки начало само собой выпрямляться, вытягиваться в струнку с такой силой, что хрустнули суставы. Подбородок приподнялся, лопатки свело назад, поясница прогнулась. Это была возведенная в абсолют, в пытку. Каждое мышечное волокно, привыкшее держать каркас надменности, теперь напряглось до предела, до дрожи, до чувства, что вот-вот порвется. — А-а… — из горла Одетты вырвался не крик, а стон удушья. Дышать стало почти невозможно — грудная клетка была зажата в тиски собственного скелета. — Тише-тише, — Аластор приблизился, рассматривая ее, как хирург или скульптор. — Это только начало. Вы же любите чистоту, порядок? Любите, когда каждая вещь на своем месте. Хотите вместе наведем порядок и внутри? Еще один едва заметный жест. Боль изменилась. Она перестала быть просто напряжением. Она стала целенаправленной. Каждая мышца, отвечающая за ее гордую выправку, начала медленно, неумолимо скручиваться. Это было похоже на то, как если бы невидимые руки взяли каждый сухожильный шнур и начали затягивать его на тугой, совершенный узел. Боль была острой, ясной, анатомически точной. Она исходила не извне, а из самых глубин ее тела, из того, что всегда было ее опорой и силой. Ее собственная броня восстала против нее. Одетта не могла упасть. Мышцы держали ее в этом безупречно-мучительном положении. Она не могла кричать — диафрагма была скована. Слезы, позорные и горячие, текли по ее щекам, но даже голова не могла опуститься, чтобы скрыть их. Она была выставлена напоказ в своей агонии, замурованная в собственной позе. Как вдруг средь пелену слез, боли Одетта увидела до боли знакомый силуэт…Клара? Нет… не может быть! Скорее всего галлюцинации от боли… — Идеальная осанка, как вы знаете, — голос Аластора звучал рядом, назидательно и спокойно. — Это дисциплина. Контроль. Сегодня мы углубим ваше понимание дисциплины. Ваша спина теперь будет помнить не только как держаться, но и как ломаться по моей команде. Каждый ваш взгляд сверху вниз, каждая мысль о превосходстве будет отзываться именно этой болью. Чистой, элегантной, вашей собственной. Он провел пальцем в воздухе перед ее лицом. И боль заиграла симфонию. Волнами. От ледяного, парализующего напряжения до белого, жгучего спазма, который заставлял ее глаза закатываться. Ее тело, превращенное в музыкальный инструмент, дрожало в такт этой немой агонии. — Вы спросите, зачем? — Аластор склонил голову. — Затем, мой дорогой актив, что в следующий раз, когда вам захочется продемонстрировать свое превосходство кулаками, ваше тело вам напомнит. Оно напомнит, кому на самом деле принадлежит ваша гордость, ваша выправка, ваша боль. Оно напомнит, что даже ваше надменное молчание я могу превратить в беззвучный крик. Он щелкнул пальцами в последний раз. Боль не исчезла. Она замерла на пороге невыносимого, превратившись в фоновый гул, в вечное, ноющее напоминание в каждой мышце спины и шеи. Тело отпустило, позволив ей рухнуть на колени. Она задыхалась, обнимая себя за плечи, чувствуя, как каждое волокно в них пульсирует памятью о боли.Аластор стоял над ней, поправляя перчатку. — Ваши обязанности, мисс Кармайн, никто не отменял. Завтра, с восходом, вы будете чистить люстры. И я уверен, — его голос стал сладким, — ваша спина позволит вам делать это с присущим вам достоинством. Спокойной ночи. Тени расступились, растворились. Он исчез так же бесшумно, как и появился, оставив ее одну в пустом, теперь снова звучащем обычными ночными шорохами, коридоре. Одетта Кармайн, сидела на холодном полу, сгорбленная не от унижения, а от физиологической правды. Ее гордость была сломана не морально, а биомеханически. Теперь ее тело, ее последняя крепость, было не щитом, а клеткой, в каждой прутике которой пульсировала боль, дарованная хозяином. И эта боль была куда красноречивее любого письма. Она была сделкой, выжженной прямо в плоти. Одетт сидела на полу с минут тридцать. Затем она попыталась встать — получилось не с первой попытки. Грешница, опираясь на стену пошла в комнату. Не к себе нет… Там тишина, одиночество и мысли, что съедают тебя изнутри и не дают шанса на спасение по хлеще любой пытки. Поэтому она направилась к Гилберту. Одетта не помнила, как дошла до нужной двери. Коридор плавал перед глазами, размытый слезами и болью, которая пульсировала в такт каждому шагу. Мышцы спины ныли ровным, тяжелым гулом, и этот гул отдавался в висках. Она прислонилась плечом к косяку, пытаясь отдышаться. Она не хотела думать. Не хотела анализировать. Она просто хотела, чтобы рядом кто-то был. Кто-то, кто не смотрел на неё с насмешкой или жалостью. Гилберт. Гилберт всегда был… другим. Он смотрел мимо, словно она была частью интерьера, но иногда, в редкие моменты, в его взгляде проскальзывало что-то, за что она цеплялась. Что-то, что она, на свою беду, приняла за интерес. Она толкнула дверь. Та оказалась не заперта. — Гил… — хрипло начала грешница, переступая порог, и замерла. В комнате царил полумрак. Единственным источником света была настольная лампа на столе, выхватывающая из темноты сгорбленную фигуру. Гилберт стоял на коленях посреди комнаты, и перед ним была коробка. Обычная картонная коробка, но темно синее обрамление заставило Одетту замереть на мгновение, забыв о боли. Оттуда, из коробки, на неё смотрели досье по каждому из команды, включая ее собственное. Девушка икогда не видела Гилберта таким. Его спина была напряжена, пальцы, сжимавшие край коробки, побелели. Он не обернулся на звук шагов. Он замер, как хищник перед прыжком, и лишь потом, медленно, с пугающей плавностью, повернул голову. Лицо Гилберта исказилось. — Ты, — выдохнул он. Это было не просто слово. Это было оскорбление, плевок. — Какого черта ты здесь делаешь? Одетта инстинктивно отшатнулась, схватившись за дверной косяк. Его злость была осязаемой, тяжелой, как удар под дых. — Я… я просто… — слова застревали в горле. Она чувствовала себя нашкодившим ребенком, застигнутым врасплох. — Я запретил тебе приходить сюда! — рявкнул грешник, резко вставая, загораживая коробку своим телом. — Это моя комната! Мое пространство! А ты… ты не имеешь права… Он сделал шаг к ней, и Одетта вжалась в косяк. Её спина отозвалась резкой болью, но сейчас это было ничто по сравнению с тем, как сжималось сердце. Она пришла за поддержкой, за тихой гаванью, а нашла лишь ещё один шторм. — Я просто… мне нужно было… — голос девушки сорвался на шепот, слова тонули в подступающих рыданиях. Она чувствовала себя раздавленной. Аластор выкрутил её тело, а Гилберт сейчас выкручивал душу. Гилберт открыл рот, чтобы продолжить, но вдруг остановился. Он смотрел на неё. Не сквозь, как обычно, а именно на неё. Его взгляд скользнул по её лицу, мокрому от слез, по тому, как она судорожно держится за стену, по тому, как её плечи мелко дрожат, выдавая не просто усталость, а глубокую, физическую агонию. Он заметил. Наконец-то заметил. Злость на лице парня не исчезла, но трансформировалась. Стала другой. Более холодной, более расчетливой. Это уже не был гнев собственника, которого застали врасплох. Это был интерес. Он шумно выдохнул, провел рукой по лицу, словно сбрасывая маску ярости. — Черт, — произнес грешник уже спокойнее. — Что с тобой? Трясет всю. Он не ждал ответа. Он просто шагнул к ней, грубо, но в то же время как-то деловито, взял за локоть и завел в комнату. Не спрашивая разрешения. Не предлагая. Просто затащил, как вещь, которая мешалась в дверях. — Садись, — парень указал на край кровати, сам же опустился на корточки напротив, загораживая собой ту самую коробку, которую она видела. Одетта послушно села. Ноги подкосились. Она сжалась, обхватив себя руками, пытаясь унять дрожь. Гилберт молчал, изучая её. Его взгляд, цепкий и тяжелый, ощущался почти физически. Грешник заметил, как неестественно Одетта держит спину, как малейшее движение отдается болью в глазах. — Аластор? — коротко спросил он. Одетта лишь кивнула, не в силах говорить. Гилберт хмыкнул. Не сочувственно. Скорее, удовлетворенно. Как охотник, увидевший след зверя. — Что он сделал? — спросил он, и в его голосе появились новые нотки. Вкрадчивые, осторожные. Он пододвинулся ближе, теперь между ними было не больше полуметра. — Расскажи. Подробно. Одетта подняла на него заплаканные глаза. В его взгляде не было тепла, но было что-то, что она отчаянно хотела принять за заботу. Ей так нужно было, чтобы кто-то выслушал, чтобы кто-то понял ужас того, через что она прошла. Она не видела хищного блеска в глубине его зрачков. — Он… он щелкнул пальцами, — начала она, всхлипывая. — И мои мышцы… они перестали мне подчиняться. Он заставил мою спину… выпрямиться. Сильнее, чем я могу сама. До хруста. А потом… — её голос задрожал, — потом он стал их скручивать. Каждую. Как струны. Он сказал, что теперь моя спина будет помнить… что каждый раз, когда я захочу проявить гордость, она будет отзываться болью. Гилберт слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, но внутри, за этой маской, происходила лихорадочная работа. Он запоминал каждое слово. — Он управлял твоими мышцами напрямую? — уточнил он. — Без касания? Без заклинаний? — Да, — кивнула Одетта. — Просто смотрел и… щелкал пальцами. Как будто я была куклой. Я чувствовала каждое волокно, каждый узел, который он завязывал во мне. — А потом? Он отпустил? Боль прошла? — Не совсем, — призналась Одетта, потирая плечо. — Она… затихла. Осталась где-то глубоко. Как напоминание. Гилберт на мгновение прикрыл глаза. Анатомическая точность. Контроль над телом жертвы на мышечном уровне. Способность оставлять «закладки» боли. Это была ценная информация. Очень ценная. Парень снова посмотрел на неё. Теперь его взгляд смягчился. Это была не доброта, это была маскировка. Он выудил всё, что мог, на данный момент. — Сильно болит сейчас? — спросил он, и в его голосе даже появилось подобие участия. Одетта кивнула, чувствуя, как новые слезы подступают к глазам от этой фальшивой, но такой желанной ласки. — Потерпи, — сказал грешник, поднимаясь. — Я дам тебе воды. И посиди тут, пока не придешь в себя. Не надо никуда идти в таком состоянии. Он отошел к столу, наливая воду в мутный стакан. Одетта смотрела на его спину, и сердце ее сжималось от благодарности. Она не видела, как, налив воду, он бросил быстрый, цепкий взгляд на коробку, оставленную на полу. Как уголок его рта дернулся в довольной усмешке. Информация об Аласторе теперь лежала в его копилке, рядом со старыми часами и выцветшей фотографией. Он вернулся, протянул ей стакан. Одетта взяла его дрожащими руками, обхватив пальцами прохладное стекло. — Спасибо, Гил, — прошептала девушка, глядя на него снизу вверх с такой надеждой и болью, что любой другой на его месте дрогнул бы. Гилберт лишь коротко кивнул и отошел, снова встав между ней и коробкой. Он помог ей. Но не из сострадания к разбитой девушке. А потому что сломленные люди говорчивы. А говорливые люди — это источники информации. А информация об Аласторе, о его силах, о его методах — это власть. И он только что получил её очередную порцию. Парень смотрел, как Одетта мелкими глотками пьет воду, и просчитывал варианты. Она была ценным источником, но источником хрупким. Сейчас она здесь, благодарная и сломленная, но стоит ей прийти в себя, стоит боли утихнуть — и рациональная часть Одетты Кармайн, та самая, что привыкла анализировать и доминировать, возьмет верх. Она начнет задаваться вопросами. Почему он помог? Что он скрывает? Этого нельзя было допустить. Он отошел к тумбочке, делая вид, что ищет что-то, а сам лихорадочно соображал. Нужно закрепить эффект. Связать её с собой не только нитями благодарности, но и чем-то более личным. Чем-то, что заставит её возвращаться снова и снова, принося новые крупицы информации об Аласторе, о других постояльцах, о слабостях этого проклятого отеля. — Слушай, — сказал он, не оборачиваясь. Голос его звучал устало, почти по-человечески. — Я был резок. Прости. Не люблю, когда врываются без спроса. Особенно… — он запнулся, бросив короткий взгляд на коробку, — когда есть вещи, которые не хочется ворошить. Он вернулся к ней, присаживаясь на край кровати на безопасном расстоянии. Достаточно близко, чтобы создать иллюзию доверия, но достаточно далеко, чтобы не спугнуть. — Не хочу оставлять тебя одну в таком состоянии. Знаю я эти ночные мысли. Сожрут с потрохами. — Он вздохнул, потирая переносицу, изображая внутреннюю борьбу. — Есть идея. Если ты, конечно, не хочешь сразу уйти. Одетта подняла на него глаза. Красные, опухшие, но в них уже теплился огонек — слабый, робкий, но живой. Она смотрела на него так, словно он только что предложил ей спасение души. Гилберт внутренне усмехнулся. Как же легко читаются эти отчаявшиеся создания. — У меня есть старый фильм. Чёрно-белый, немой ещё. Любил его когда-то смотреть, — соврал он легко и естественно. Фильм он ненавидел. Но он был длинным, скучным и создавал идеальный фон. — И где-то в общем холодильнике я видел мороженое. Хочешь? Заодно и в себя придешь. Она хотела. Боже, как она хотела. Не мороженого и не фильма. Она хотела остаться. Хотела, чтобы этот вечер не заканчивался. Хотела верить, что за его резкостью скрывается ранимое сердце, которое она, Одетта Кармайн, сможет отогреть. — Да, — выдохнула она. — Я бы… да. Гилберт кивнул и вышел, оставив её одну в комнате. Одетта огляделась. Её взгляд снова упал на коробку. Любопытство кольнуло иголочкой, но она тут же отвела глаза. Это его личное. Его тайна. И он сам только что почти признался, что это что-то болезненное. Она не имела права. Пока он сам не захочет рассказать. Он вернулся быстро — в одной руке пакет мороженого и две ложки, в другой — старенький ноутбук. — Лови, — он кинул ей пакет и занялся техникой. Экран ноутбука осветил комнату призрачным светом, когда он нашел нужный файл. Фильм начался. Мелькали титры, поплыли серые, зернистые кадры. Одетта открыла мороженое — ванильное с шоколадной крошкой, глупое, детское, неуместное в Аду. Но именно поэтому оно казалось безумно правильным. Они сидели рядом на узкой кровати. Сначала между ними оставался зазор в несколько сантиметров. Одетта держала ложку, машинально грызла край, пытаясь следить за сюжетом, но мысли путались. Она чувствовала тепло, исходящее от Гилберта. Слышала его дыхание. Видела краем глаза его профиль, освещенный мерцающим экраном. Гилберт молчал. И это молчание было идеальным. Он не задавал вопросов, не требовал объяснений. Он просто был рядом. Периодически он брал ложку и зачерпывал мороженое из общей упаковки, и этот простой, интимный жест заставлял сердце Одетты биться чаще. Прошел час, может, больше. Фильм давно перестал иметь значение. Одетта сидела, поджав ноги, почти касаясь плечом его руки. Напряжение в спине потихоньку отпускало, сменяясь теплой, размягчающей истомой. Она поймала себя на том, что смотрит не на экран, а на его пальцы, сжимающие ложку. Сильные, уверенные пальцы. Гилберт, словно почувствовав её взгляд, повернул голову. Их глаза встретились. В его взгляде не было той прежней колючей отстраненности. Он смотрел на неё мягко, даже с какой-то задумчивой нежностью. Или ей только казалось? В полумраке, под сонную музыку старого кино, так легко было принять желаемое за действительное. — Спасибо, — прошептала Одетта, и её голос дрогнул. — За то, что не выгнал. За то, что… просто принял. — Ты не заслужила того, чтобы сидеть одна, — ответил Гилберт. Каждое его слово было выверено, отточено, как лезвие. Он говорил то, что любая девушца в её положении хотела бы услышать. — Никто не заслуживает. Его рука, словно случайно, легла поверх её, все еще сжимающей ложку. Тепло его ладони обожгло холодную кожу. Одетта замерла, боясь спугнуть этот момент. Сердце колотилось где-то в горле. — Гил… — выдохнула она, поворачиваясь к нему всем корпусом. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Она видела свое отражение в его зрачках. Видела и тонула в этой иллюзии близости. Он не отстранился. Не отвел взгляда. Наоборот, его рука чуть сжала её пальцы, а другая поднялась и осторожно, почти невесомо, коснулась её щеки. Большим пальцем он стер дорожку от высохшей слезы, которую она пропустила. — Красивая, — сказал он тихо. Это было слово. Просто слово. Но для Одетты оно прозвучало как откровение. Она подалась вперед сама. Сама закрыла глаза. Сама коснулась губами его губ. Поцелуй был мягким. Почти робким. Соленым от её недавних слез и сладким от ванильного мороженого. Гилберт отвечал. Не страстно, не жадно, а именно так, как нужно было сейчас — успокаивающе, обещающе, тепло. Его рука скользнула с её щеки на затылок, чуть притягивая ближе, углубляя поцелуй ровно настолько, чтобы у неё перехватило дыхание. А в голове у него, холодной и ясной, как горный ручей, билась только одна мысль: «Идеально. Теперь она моя. Теперь она будет приходить сама. И делать всё. Абсолютно всё». Когда они оторвались друг от друга, Одетта чувствовала себя пьяной. Счастливой. Впервые за долгое время — по-настоящему счастливой. Она улыбалась, глядя на него, и в этой улыбке не осталось ни следа от той сломленной, рыдающей девушки, что вползла в его комнату несколько часов назад. Гилберт чуть заметно улыбнулся в ответ. Маска сидела идеально. — Тебе пора, — мягко сказал он. — Скоро утро. А тебе придется работать, — напомнил грешник с тенью сочувствия. Одетта вздохнула, но кивнула. Она встала, чувствуя, как тело снова напоминает о себе ноющей болью, но теперь эта боль была не такой острой. Она была терпимой. Рядом с ним всё было терпимым. — Спокойной ночи, Гил, — прошептала она, задержавшись в дверях. — Спокойной ночи, Одетта. Она выскользнула в коридор. Дверь за ней закрылась. Гилберт постоял минуту, глядя на створку, потом повернулся и подошел к коробке. Аккуратно, почти благоговейно, он закрыл её крышкой и убрал на верхнюю полку шкафа. Он вытер губы тыльной стороной ладони, словно стирая след поцелуя. — Сладкая, — пробормотал он без тени нежности. — И глупая. Он сел за стол, открыл блокнот и начал записывать. «Аластор. Контроль мышц на расстоянии. Без жестов и заклинаний, только щелчок пальцами. Анатомическая точность. Оставляет болевой фон. Возможно, закладки в теле…» Одетта же летела по коридору. Ей казалось, что стены отеля больше не давят на неё, что тьма расступается перед ней. Она прижимала пальцы к губам, всё еще чувствуя тепло его поцелуя. В груди разрасталось что-то огромное, светлое, невозможное в Аду. Любовь. Она была влюблена. По-настоящему. И завтра, несмотря на боль в спине и унизительную уборку люстр, она улыбнется. Потому что после ночи у неё будет он. Гилберт. Тот, кто её спас. Тот, кто её понял. Тот, кто её поцеловал. В этой эйфории Одетта шла по коридору мимо комнаты Аластора. Дверь была открыта на распашку. Из-за угла было отчетливо видно, как демон сидит за столом и копается в бумагах и письмах. Однако девушка не заметила этого и прошла мимо. Аластор увидел ее. — Дорогуша, будь добра, подойди на минуту, — Оверлорд указал на место рядом с собой, — Есть хорошие новости — чистка люстр отменяется, мы едем на вечеринку!