Улыбка для радио

«Здесь правды нет, а мир так жесток…От мечты остается зола и счастья свет — лишь предвестник бед, а добро — предисловия зла. Постучалось счастье в дверь, ты не верь ведь у счастья есть срок» Её плечи содрогались от беззвучных рыданий, а пальцы вцепились в подол лабораторного халата так, что побелели костяшки. Гилберт появился в дверях бесшумно — он уже знал, где искать Веронику после очередного «сеанса наставничества» профессора. Подойдя ближе, он опустился на корточки, стараясь не напугать её резким движением. — Вероника… — голос парня звучал мягко, почти шёпотом, — позволь мне помочь. Она резко вскинула голову. Лицо Вероники было искажено болью: глаза покраснели, по щекам размазаны слёзы, на скуле — свежий багровый след. — Не подходи! — она отшатнулась, прижавшись к стене. — Не трогай меня. Гилберт замер, но не отстранился. Его рука повисла в воздухе, затем медленно опустилась на колено. — Я просто хочу… — Я сказала не прикасаться! — девушка грубо отшвырнула руку Гилберта. — Никто ничего не хочет, кроме результатов! Результатов, образцов, данных… — она сглотнула, пытаясь унять дрожь. — Для всех мы просто расходный материал. Что в детском доме, что сейчас! Как пробирки! Как реактивы! Как мусор! Как вещи… Гилберт мягко улыбнулся и осторожно подвинулся ближе, не касаясь, но оставаясь рядом. — Я знаю, что больно. Знаю, что страшно. Но ты не одна. Я здесь. Вероника горько усмехнулась сквозь слёзы: — Здесь? И что ты сделаешь? Пожмёшь ему руку и скажешь: «Эй, профессор, может, полегче с моей коллегой?» Он даже не поймёт, о чём речь. Для него это просто… метод. Взгляд девушки метнулся к столу, где лежали исписанные блокноты и сломанный пинцет — следы недавней «беседы». Гилберт медленно достал из кармана платок — простой, выглаженный, с вышитой буквой «Г» в углу. — Вот. Возьми. Пожалуйста. — Тихо, искренне, животрепещуще произнес Гилберт. Вероника уставилась на платок, словно не понимая, что это. Затем резко выхватила его и швырнула в сторону. — Уходи, Гилберт. Просто уходи. Я не хочу, чтобы ты видел меня такой… слабой. — Ты не слабая, — он поднял платок, держал его на раскрытой ладони. — Ты выдерживаешь то, что сломало бы многих. Это не слабость. Это стойкость. Вероника закрыла лицо руками. Её плечи снова задрожали, но теперь уже не от рыданий, а от беззвучного смеха, горького и отчаянного. — Стойкость… — повторила она глухо. — Знаешь, что самое страшное? Что завтра я снова приду сюда. Снова надену халат. Снова буду учавствовать в убийствах и этих бесчеловечных экспериментах. Потому что… потому что не могу уйти. Гилберт наконец решился — осторожно положил платок на пол рядом с ней. — Я обещаю, — парень выдержал паузу, — Я обещаю, что мы прокинем эту адскую лабораторию. Вместе. Он поднялся, сделал шаг назад, давая ей пространство. — Откроем какую-нибудь забегаловку, разбогатеем и будем путешествовать! Вероника не ответила. Она лишь подтянула колени к груди, обхватила их руками и уткнулась лицом в согнутые колени. Но платок, оставленный Гилбертом, она всё‑таки взяла — медленно, почти неохотно, и прижала к лицу, словно пытаясь спрятать в его мягкой ткани весь свой страх, всю свою боль, свою вину и… — Одетта, тут какой-то импозантный молодой человек жаждет с тобой встречи! — Сказала Чарли, без стука, войдя в комнату горничной. Однако увидев, что Одетта спала, принцесса смутилась, — Прости, я не хотела тебя будить, мне сказать ему, чтобы он пришел в другой раз? Кармайн резко распахнула глаза. Сон рассыпался, как хрупкое стекло, оставив после себя лишь смутное ощущение тревоги. Несколько секунд она лежала, пытаясь сообразить, где находится, пока в сознании не прояснились очертания её комнаты в Отеле Хазбин: Одетта заснула на подоконнике с телефоном в руках. — Нет, не в коем случае! — грешница вскочила, и устремилась к выходу. Одетта бежала по коридорам, попутно надевая халат по верх рабочей формы. «Похоже ко мне возвращаться память, как и предполагал Аластор» — подумала она, на ходу анализируя свой сон. Глядя со стороны Одетта подумала о том, какая Вероника грубиянка и слабохарактерная дура, но девушка никак не могла представить, что некогда являлась ею. Хотя сейчас все ее мысли были заняты тем, как отнесется к ней Гилберт. — Спокойно, — прошептала она себе. — Это просто парень. Я его не знаю. Он меня тоже. Просто… он вернулся, чтобы помочь мне. Но сердце всё равно колотилось, как сумасшедшее, а в груди разрасталось странное, почти забытое чувство — надежда. Одетта замерла на верхней ступени лестницы, вцепившись в перила.Гилберт стоял у камина. Услышав её шаги, он обернулся. Глаза парня тут же нашли её, и на лице расцвела та самая улыбка — тёплая, знакомая до боли, словно и не было этих долгих месяцев разлуки. — Вероника, — произнёс он тихо, но в этом голосе было столько тепла, что у неё перехватило дыхание. Она хотела ответить, но слова застряли в горле. Ноги вдруг стали ватными, и она невольно оперлась о стену, боясь, что колени подкосятся. «Что сказать? Как начать?» Мысли метались, как птицы в клетке, а руки сами собой теребили край халата, будто искали занятие, чтобы скрыть волнение. Гилберт шагнул к ней, легко, без суеты, и вдруг оказался рядом — так близко, что она почувствовала запах его одеколона, смешанный с едва уловимым ароматом древесного дыма от камина. Не говоря ни слова, он обнял её. Просто, естественно, как будто делал это тысячу раз до этого. Его руки были крепкими и надёжными, а тепло его тела прогоняло ледяной страх, сковывавший её изнутри. Одетта замерла — сначала напряжённо, почти испуганно. Но через мгновение, словно получив незримое разрешение, она опустила голову ему на плечо и наконец‑то выдохнула. Долгий, судорожный выдох, в котором растворились все невысказанные страхи, все бессонные ночи, все вопросы без ответов. — Ты вся дрожишь, — прошептал Гилберт, слегка отстраняясь, чтобы взглянуть ей в лицо. В его глазах не было ни осуждения, ни назойливого любопытства — только искренняя забота. — Давай, может выпьем? Он мягко потянул её к барной стойке у входа, усадил рядом с собой и, не отпуская её руки, спросил: — Как ты? Правда, неужели, это ты Вероника? — не веря своим глазам, — Я искал тебя все эти…Я думал, что ты погибла! Одетта попыталась улыбнуться, но губы дрожали. Она смотрела на их соединённые руки — его ладонь была такой спокойной, уверенной, а её пальцы всё ещё подрагивали. — Я потеряла память, — голос звучал хрипло, будто она долго молчала. — Просто не ожидала…Только не давно я вспомнила не которые эпизоды из своей жизни и мне ужасно стыдно перед тобой. Мы же находились в отношениях, верно? Гилберт замер, словно пронзённый невидимой стрелой. Слова Одетты повисли в воздухе, тяжёлые и нереальные, будто он услышал их сквозь толщу воды. — Стой, погоди, ты хочешь сказать, что ничего не помнишь?! Внутри у Гилберта всё перевернулось. Он с трудом сглотнул, пытаясь подобрать слова, но они рассыпались, не успев сложиться во фразы. В голове билась одна мысль, сменяя другую: «Как такое возможно? Где она? Где моя Вероника?». Сказать, что Гилберт был в шоке, ничего не сказать. В баре царила тишина.Глядя на сладкую парочку, Хаск лишь пробурчал что-то невнятное и налил им по глинтвейну. Одетта вертела в руках стакан с напитком, наблюдая, как капли стекают по стеклу. — Знаешь, — начала она, не глядя на него, — иногда приходится делать вещи, которые… не совсем по душе. Но ты всё равно их делаешь. Потому что иначе нельзя. Гилберт чуть наклонил голову, не перебивая. Он ждал — терпеливо, как всегда. Хотя глубине души парня прорастало горькое чувство обиды, что он стал интересен только, когда стал нужен. — Я думала, что смогу всё решить сама, — продолжила она, проводя пальцем по краю стакана. — Что справлюсь. Но… мне нужна помощь. Одетта наконец подняла глаза. В её взгляде читалась смесь тревоги и надежды. Щеки грешницы были залиты красным заревом от стыда. Как низко нужно опуститься, чтобы простить помощи. — У меня есть… обязательства. Перед теми, кто мне дорог. И я не могу их подвести. — выпалила Одетта. Гилберт медленно кивнул, словно про себя отмечая каждое слово. — Речь о твоей семье? — спросил небрежно парень. Одетта сжала стакан чуть крепче. — Да. Мама… Она не должна волноваться. Я обещала, что всё будет хорошо. Но чтобы держать это обещание мне нужна твоя помощь.— Голос грешницы дрогнул, но она тут же взяла себя в руки, — Я не могу с ней связаться. Она не берет трубку и не отвечает на СМС, хотя и читает. Мне срочно нужно ей кое-что передать и единственный выход — это письма. Но мне сложно… самой их доставлять. Это... не имеет для меня возможности. Одетта замолчала, глядя на него с затаённой мольбой. Гилберт понял — не словами, а тем особым чутьём, которое рождалось из долгих лет дружбы. — Вероника, я правильно понимаю, что ты подняла меня только ради того, чтобы я помогал с перепиской? — спросил Гилберт прямо, с уловимым презрением в голосе. — Я не беру во внимание ту часть, что быть может не стоит поднимать панику из-за того, что тебе не ответили через час? От непривычного обращения Одетта поежилась и опустила взгляд. — Если ты согласишься… Это не займёт много времени. Просто отнести письмо в определённое место, забрать ответ. Ничего сложного. Но для меня это… очень важно. Словами не передать насколько глубоко оскорбленным почувствовал себя Гилберт. Всю свою жизнь, смерть он посвятил ей одной. Надеялся, ждал, любил, защищал, (Воображал ее прежней «стальной леди» в конце концов), чтобы на выходные получить размазню для которой он не больше, чем мальчик на побегушках?! И это после всего того, что парень сделал для нее?! О, нет! Он это терпеть не будет. Гилберт залпом выпил свой коктейль и уже было собирался прощаться, как вдруг в двери вошла персона, что поглотила все внимание и интерес грешника. Аластор шагнул через порог. Издевательски-небрежную походку оверлорда, теперь выдавала едва заметную… скованность? Подол, его длинного пиджака, содержал чуть темные разводы. Аластор был зол, как черт. И Одетта, и Гилберт это почувствовали. — Радио - демон? — поинтересовался Гилберт и Одетта едва заметно кивнула. Аластор остановился в шаге от них. Тишина, повисшая в воздухе, была такой плотной, что её можно было резать ножом. Гилберт медленно поднял взгляд, и его лицо мгновенно стало серьёзным, но при этом он продолжал безбожно разглядывать Аластора, как живую легенду. Одетта, в свою очередь замерла, чувствуя, как по спине пробежал ледяной озноб. — Развлекаетесь? — голос Аластора прозвучал тихо, почти ласково. Слово «развлекаетесь»было произнесено, как самое грязное ругательство от которого волоски на коже вставали дыбом. Одетта попыталась что‑то сказать, но слова застряли в горле. Она видела — несмотря на внешнюю безупречность, он был «иным». На манжетах пиджака виднелись едва заметные тёмные пятна, а на щеке — тонкий, свежий шрам, будто оставленный когтем. И запах… запах, который она не могла точно определить, но который заставлял её внутренности сжиматься от ужаса. — Я… мы просто… — она запнулась, пытаясь собраться с мыслями. — Просто? — перебил демон, в его тоне проскользнуло что‑то звериное, нечеловеческое. — Ты знаешь, что должна делать? Или ты думаешь, что твои обязанности подразумевают их выполнения, лишь в моем присутствии. Рука оверлорда взметнулась, пальцы с длинными ногтями едва не коснулись её подбородка, но тут же отдёрнулись, словно он брезговал касаться её. — Попойка окончена, — произнёс Аластор с ледяной ясностью. — Вставай. Идём. Гилберт медленно поднялся, заслоняя Одетту собой. Прошлое или настоящее, Вероника или Одетта, нужен он ей или нет — без разницы. Он поклялся защищать ее. Взгляд парня встретился со взглядом Аластора — и на мгновение в холле словно схлестнулись две силы, невидимые, но ощутимые, как грозовые разряды. — Ей не обязательно… — начал Гилберт, но Аластор лишь усмехнулся — коротко, без тени веселья и не милосердно перебил парня. — О, ей «очень» обязательно. Одетта почувствовала, как внутри всё обрывается. Однако не от той чудовищной жестокости по отношению к ней, а что-то другое.Что‑то в его облике — в этой сдержанной, почти механической жестокости — кричало о том, что он только что «сделал что‑то непоправимое». Что‑то, после чего мир уже не будет прежним. Она медленно встала, едва не опрокинув стакан. Руки дрожали, но она заставила себя сделать шаг вперёд. Аластор кивнул, словно ожидал именно этого. Его тень, растянувшаяся по полу, казалась живой — извивалась, тянулась к ним, как голодный зверь. — Идём, — повторил он, разворачиваясь к лестнице. — У нас много дел. И, не дожидаясь её, Оверлорд двинулся вперёд. В свою очередь Одетта бросила короткий взгляд на Гилберта. Тот лишь изучал походку Аластора, словно его интересовало больше поведение оленя, чем сама ситуация с ней. Если бы у Гилберта под рукой был блокнот, то он бы с большей долей вероятности стал бы делать в него свои записи, касательно радио-владыки. Демон в свою очередь не милостиво шел по коридору, да так, что Одетта еле поспевала за ним. Войдя в комнату владыка скинул пиджак, обнажая окровавленную рубашку. — Аластор, — голос Одетты дрогнул, — что у тебя на рубашке? Это кровь? Радио-демон медленно поднял голову. Улыбка, что украшала его лицо, казалась вырезанной из стекла. — Нет, милая, это я варил варенье, — ядовито протянул он, и в его тоне звенел лёд, — неужели ты полагаешь, что каждая капля на моей одежде требует твоего пристального внимания? Может, это чай. Может, вино. А может это те, кто задают очень много глупых вопросов! Одетта сглотнула. Она шагнула ближе, не в силах оторвать глаз от тёмного развода. — Я просто…Подумала, что… —Подумала? Вот это да, а ты оказывается умеешь думать?! — Аластор резко развернулся, и тень его, искажённая светом, накрыла девушку, словно плащ. — Тогда вот твоё задание, раз уж ты так рьяно жаждешь проявить ум. — Он одним движением сдёрнул рубашку и швырнул ей в руки. Ткань, тяжёлая и холодная, упала на ладони Одетты. — Застирай. И постарайся не испортить её окончательно — в отличие от твоей души, эта вещь ещё имеет ценность. Одетта застыла. Пальцы грешницы невольно сжались на ткани, и что‑то внутри неё оборвалось. Запах — едва уловимый, но знакомый. Металл. Соль. — Скажи пожалуйста…он был действительно ужасным человеком, что ты его у…у…убил? — девушка крепко схватила сей предмет, стараясь не глядь на голый трос радио-демона. Аластор замер на долю секунды, а затем разразился своим фирменным, леденящим смехом — тем самым, от которого по спине пробегают ледяные мурашки. — О‑о‑о, дорогая Одетта, — протянул он, медленно приближаясь, и в его голосе звенел ядовитый сарказм. — Неужели ты всерьёз полагаешь, что меня волнует, какими людьми они были? — Он наклонился к ней, застегивая пуговицы на новой сорочке. — От чего же тебя заботят их судьбы сейчас? На земле ты от чего-то не задалась этим вопросом. Одетта опустила взгляд на рубашку. Девушка сжала ткань крепче, чувствуя, как холод проникает в ладони, а где‑то глубоко внутри разгорается тихий, бессильный гнев. Внезапно дверь с грохотом распахнулась, и в проёме возник Гилберт. Силуэт грешника на мгновение замер в раме дверного проёма, очерченный тусклым светом из коридора. Не говоря ни слова, Гилберт твёрдым шагом подошёл к Одетте и встал перед ней, закрывая её собой, как в старые добрые времена. Да, то конечно чувство, когда ты герой-спаситель, а перед тобой хрупкая девушка, нуждающаяся в защите, не сравнится ни с чем. Спина Гилберта выпрямилась, словно стальная колонна, — несокрушимый щит между Одеттой и радио‑демоном. — Достаточно, — голос Гилберта прозвучал низко и твёрдо, без тени колебания. Он чуть повернул голову к Кармайн, и в этом мимолетном взгляде промелькнуло нечто неуловимое Затем снова уставился на Аластора, и в его глазах вспыхнул огонь. — Ты перешёл черту. И я не намерен это терпеть. Аластор на мгновение замер — лишь едва заметный прищур алых глаз выдавал его реакцию. Затем его губы медленно растянулись в ещё более широкой, неестественной улыбке, обнажив острые, как бритва, зубы. Медленно, саркастично, оверлорд зааплодировал? — Как героически! Я приятно удивлен, — протянул он с притворным восторгом, слегка наклонив голову. Его голос сочился ядовитым сарказмом, но в нём явственно проступала нотка раздражения. — Не знал, что у нас тут… рыцарский турнир. Радио-демон медленно провёл кончиком языка по краю зуба, не отрывая взгляда от Гилберта. В воздухе затрещали едва уловимые радиопомехи. — Милый Гилберт, неужели ты всерьёз полагаешь, что твоя благородная поза что‑то изменит?— Он сделал шаг вперёд, и тени вокруг владыки зашевелились, словно живые. — Ты такой же трус и подлец. Его голос опустился до шёпота, пронизанного ледяной угрозой: — Хотя забавный. Действительно забавный. Мой тебе совет, делай в следующий раз свою ложь, чуть интереснее, — он сделал паузу, и в комнате на миг потемнело, — А то становится скучно! Внезапно он весело рассмеялся, но в этом смехе не было ни капли тепла. — Впрочем, не буду мешать вашему маленькому спектаклю. Пока.— Он отступил на шаг, изящно приподняв шляпу. — Но запомни, Гилберт: в Аду никто остаётся безнаказанным надолго. С этими словами радио-демон растворился в вихре теней и радиопомех, оставив после себя лишь лёгкий запах озона и зловещее эхо своего смеха. Одетта, до этого застывшая за спиной Гилберта, наконец смогла сделать вдох. Дрожащими пальцами Кармайн схватила грешника за рукав, будто боясь, что он исчезнет, если она отпустит. Плечи девушки содрогались, слёзы безостановочно катились по бледным щекам, оставляя на коже влажные дорожки. Их запах был горек и прян. — Гилберт… — голос Одетты прерывался, слова давались с трудом. — Спасибо… спасибо тебе… Я не знаю, что бы он со мной сделал… Она попыталась вытереть слёзы, но они лились всё сильнее, затуманивая взгляд. Девушка подняла на него глаза, полные не только благодарности, но и всепоглощающего страха. Одетта плакала не от грубостей и жестокости Аластора, а от страха за парня. — Но теперь… теперь он придёт за тобой, — прошептала она, сжимая его рукав ещё крепче. — Ты видел, как он смотрел… Он не прощает таких вещей. Гилберт, ты не должен был… Голос Кармайн сорвался, и она на мгновение замолчала, пытаясь собраться с силами. Гилберт в свою очередь схватил ее за плечи, пытаясь успокоить. — Солнышко, я здесь и я был обязан тебе помочь! Кто если не я? — парень усмехнулся. В этот момент он чувствовал себя героем. Одетта прижала ладонь к груди, словно пытаясь унять бешено колотящееся сердце. — Пожалуйста, будь осторожен. Я не переживу, если с тобой что‑то случится из‑за меня… Я… я не хочу потерять тебя, — едва слышно добавила она, опуская глаза. — Ты единственный, кто… кто действительно меня защитил. — Тогда я останусь жить здесь. С тех пор, когда Гилберт сделался членом семейства отеля, Одетта стала вести себя иначе. Свои исследования она почти забыла. Начнет работать, усядется спокойно, вдруг Гилберт кричит Нифти, чтоб кофе подавала, — Кармайн в три прыжка является в кухню и смотрит во все глаза так, как будто прицеливается во что-то, схватит ложечку, перельет на свету ложечки три, чтоб узнать, уварился ли, отстоялся ли кофе, не подали бы с гущей, посмотрит, есть ли пенки в сливках. Готовится ли его любимое блюдо, она смотрит на кастрюлю, поднимет крышку, понюхает,попробует, потом схватит кастрюлю сама и держит на огне. Трет ли миндаль или толчет что-нибудь для него, так трет и толчет с таким огнем, с такой силой, что ее бросит в пот. Все хозяйство Одетты, толченье, глаженье, просеванье и т. п. — все это получило новый, живой смысл: покой и удобство Гилберта. Прежде она видела в этом обязанность или принуждение, теперь это стало ее наслаждением. Она стала жить по-своему полно и разнообразно. Но Одетта не знала, что с ней делается, никогда не спрашивала себя, а перешла под это сладостное подчинение безусловно, без сопротивлений и увлечений, без трепета, без страсти, без смутных предчувствий, томлений, без игры и музыки нервов. Аластор почти не донимал Кармайн. Он уходил рано утром, а возвращался поздно вечером. Одетта старалась намеренно избегать его, хотя знала, что он всегда следит за ней. Девушка как будто вдруг перешла в другую веру и стала исповедовать ее, не рассуждая, что это за вера, какие догматы в ней, а слепо повинуясь ее законам. Это как-то легло на нее само собой, и она подошла точно под тучу, не пятясь назад и не забегая вперед, а полюбила Гилберта просто, как будто простудилась и схватила неизлечимую лихорадку. Одетта сама и не подозревала ничего: если б это ей сказать, то это было бы для нее новостью — она бы усмехнулась и застыдилась. Она молча приняла обязанности в отношении к Гилберту, выучила физиономию каждой его рубашки, сосчитала протертые пятки на чулках, знала, какой ногой он встает с постели, замечала, когда хочет сесть ячмень на глазу, какого блюда и по скольку съедает он, весел он или скучен, много спал или нет, как будто делала это всю жизнь, не спрашивая себя, зачем, что такое ей этот грешник, отчего она так суетится. Если б ее спросили, любит ли она его, Одетта бы опять усмехнулась и отвечала отрицательно, но она отвечала бы так и тогда, когда Гилберт жил в отеле всего неделю. Хотя любовь и называют чувством капризным, безотчетным, рождающимся, как болезнь, однако ж и она, как все, имеет свои законы и причины. А если до сих пор эти законы исследованы мало, так это потому, что человеку, пораженному любовью, не до того, чтоб ученым оком следить, как вкрадывается в душу впечатление, как оковывает будто сном чувства, как сначала ослепнув глаза, с какого момента пульс, а за ним сердце начинает биться сильнее, как является со вчерашнего дня вдруг преданность до могилы, стремление жертвовать собою, как мало-помалу исчезает свое я и переходит в него или в нее, как ум необыкновенно тупеет или необыкновенно изощряется, как воля отдается в волю другого, как клонится голова, дрожат колени, являются слезы, горячка... Появившись в аду, Одетта мало прежде видела таких людей, как Гилберт, а если видала, так издали, и, может быть, они нравились ей, но жили они в другой, не в ее сфере, и не было никакого случая к сближению с ними. Гилберт ходил не так, как ходил не так, как Аластор. Сядет он, положит ногу на ногу, подопрет голову рукой — все это делает так вольно, покойно и красиво; говорит так, как не говорят все обитатели отеля. Без пошлости и грубости; многого Одетта даже не понимала, но чувствовала, что это умно, прекрасно, необыкновенно; да и то, что она понимает, он говорит как-то иначе, нежели другие. Белье Гилберт носил тонкое, менял его каждый день, мылся душистым мылом, ногти чистил — весь он так хорош, так чист, может ничего не делать и не делает, ему делают все другие, а он сияет, блещет! Притом Гилберт так добр: как мягко он ходит, делает движения, дотронется до руки — как бархат, а тронет бывало рукой Аластор, как ударит!А Гилберт глядит он и говорит так же мягко, с такой добротой... Она не думала, не сознавала ничего этого, но если б кто другой вздумал уследить и объяснить впечатление, сделанное на ее душу появлением в ее жизни Гилберта, тот бы должен был объяснить его так, а не иначе. Гилберт в свою очередь, давно понял все чувства Одетты, гораздо раньше чем она сама. Однако он не испытывал абсолютно никаких чувств к девушке. Она и Вероника, и близко не стояли. Одетта — мягкая и ранимая, а Вероника — строгая, упрямая, гордая, надменная. Ее нужно добиваться, стараться ей угодить, а Одетте достаточно лишь улыбнуться. Так от чего же он оставался в отеле и принимал ее любовь? Все просто — возможность быть ближе к Аластору. Ну и конечно плюшки в виде бесплатного проживания и питания. А Одетта… Вместе с ней можно ощутить себя героем, стать ее защитником. Так зачем что-то менять?