На одну ночь

Под одеждой скрывалось настоящее сокровище. Нетерпеливость доселе им обоим была неведома. Это на одну ночь, как и все их знакомство. Наутро они разойдутся по своим сторонам, но сейчас, когда буйствует шторм… В момент, когда Дилюк отпрянул, чтобы вздохнуть, Флинс познал жадность. Познал голод. Познал желание. В животе разгорался холод, под кожей бился озноб, и холодные пальцы, из прикасаний к горячей коже состроили целую композицию. Флинс гладил там, где у Дилюка пролегли солнечные поцелуйчики. Веснушки были рассыпаны по спине, сильным рукам и совсем немного на животе. Флинсу ничего не стоило зубами впиться в мужчину, а потом извиниться за свою несдержанность ртом и без слов, но он держался. Из последних сил. За окном глухая ночь, но для Флинса почти рассвет. Летом не так тепло, как рядом с господином Рагнвиндром. — Сядь на меня, — приказно попросил Дилюк, Флинс, не привыкший подчиняться, тут же исполнил. Его скорости мог бы позавидовать самый расторопный слуга, посвятивший свою жизнь профессиональной услужливости. Меж бедер, уже влажных от смазки, снова уперся твердый член Дилюка. Флинс чувствовал себя той добычей, что иногда на свое горе могла забрести на кладбище, не подозревая, что тут еще остались живые люди со своими потребностями в ужине. Рыжие, почти пламенно-огненные волосы рассыпались по подушке. Флинс предусмотрительно посмотрел себе под руки, чтобы не прижать ни единой прядки и не доставить дискомфорта господину Рагнвиндру. Он был прямо здесь, прямо под Флинсом, сгорающий от наваждения и ищущий спасения. Его взгляд был подернут дымкой, взгляд в расфокусе делал Флинса крайне слабым и податливым. Тепло кожи, крови, отчетливое биение живого сердца. Флинс, не выдержав давно забытых ощущений, впился укусом в шею Дилюка, пока член заполнил его до терпимого предела. Зубы у него были неострые, смертью или хотя бы следом Дилюку не грозили, однако он цыкнул и оттащил Флинса за волосы. Посмотрел ему в лицо и, не сумев отказать, просящему взгляду, позволил укусить себя еще раз. Он знал, что делал. После второго раза, когда Флинсу захотелось попробовать Дилюка на вкус во всех смыслах, голод быстро сменился смиренной лаской. Мокрые губы беспорядочно смазали по шее и укусы, и поцелуи. Дилюк обнял его, неприглядно осунувшегося, и Флинс почти завыл. Горячие руки, большие, набитые плотными твердыми мышцами, сводили его с ума. Объятие, похожее на капкан, сдавившее ему бока, доставило ему столько удовольствие, что у него вырвалось непрошеное «как хорошо» изо рта. — Что ты сказал? — спросил Дилюк, показались его глаза, в которых проклюнулась толика разума. Только не сейчас. Только не порядочность. Флинс не нашелся с ответом. Как объяснить свое удовольствие в пылу такой близости? Разве не должно быть все понятно и без слов? Вместо объяснений он поцеловал Дилюка в губы, решив, что этого будет достаточно. Дилюк и вправду удовлетворился этим скудным жестом и толкнулся бедрами во Флинса, вызвав у него тихий скулеж. Он жался, держась за плечи, и вдруг совсем сделался похожим на животное — стал щекой тереться о подбородок, о лицо Дилюка, шепча вновь и вновь что-то шипящее. — Что? Что-то не так? — Дилюк приостановил толчки, стал серьезным на мгновение, но Флинс уложил его на лопатки и обвил руками. Меж ними больше не было просвета. Они стали единым целым. Флинс, сознавая это только телом, а не разумом, продолжил завывать. Его голос звучал как ветер вперемешку со словами на непонятном языке. «Любовь моя». «Свет моей жизни». «Огонь моих чресел». Флинс продолжал осыпать его золотом, таящемся в его памяти. Слова — все, что у него осталось. Более не осталось ничего, все пропало, сгинуло во мраке. Крошечный лихорадочный огонек бился в фонаре, висящем напротив кровати. Флинс засмотрелся на него, снова и снова признаваясь Дилюку в самом сокровенном, что таила его душа. «Мой пламень и гибель моя желанная». — Флинс? — Дилюк попытался отстраниться, но Флинс не позволил, вцепился в крепкое тело под собой и вдавился в него своими выступившими косточками. «Мое солнце и озарение мое чудоносное». Огонь расплескался в животе, Флинс не мог остановиться, сколько бы Дилюк его ни кусал. То, как он зверски пытался его образумить, лишь распаляло внутри страждущую пустоту. «Моя святыня и скверна моя неотступная». Дилюку все больше нравилось то, как Флинс звучал. Словно не из этого мира, словно не из этого времени, он закатил глаза и поднял голову, призывая метить и клеймить его шею. Его голос был похож на музыкальную вибрацию. «Мое сердце, хочешь я отдам его тебе навечно?» Огонек в фонаре неистово забился о стенки. Рука Дилюка легла промеж бедер, чтобы коснуться Флинса и помочь ему разрешить проблему с нарастающим возбуждением. Рано или поздно они должны будут покинуть друг друга, и одна лишь тень этой мысли вынудила Флинса пальцами вцепиться в рыжую копну. — Наконец-то ты стал чуточку румянее, — Дилюк прозвучал забавно, но Флинс даже не улыбнулся. Как в трансе, он опускался и поднимался на бедрах мужчины, лаская его крепкое тело, никак не желавшее уместиться в его руках. Хотел бы Флинс сжать Дилюка до размера камешка, смотреть на него темными ночами, любоваться под покровом темноты, греть о него руки, сжав в ладонях. Прикасаться к нему бледными губами, шептать о великой красоте, поразившей самую суть жалкого ничтожного альва. Познать красоту — на это не хватит и века. Вспомнить тепло живой души — это ценнее любого богатства. Флинс выучился рычать, как одержимый, и одержим он был огнем. Хотелось расцарапать грудную клетку Дилюку и выудить из него, сожрать, выпить тот язычок пламени, что дразнился изнутри. «Какой же ты… великолепный, просто само изящество». Дилюк сжал зубы, приготовившись излиться. Не озаботившись предостережениями о защите, Дилюк пообещал пожурить себя потом. Не сейчас. Сейчас весь мир вообще перестанет существовать… «Само очарование»… Дилюк некоторое время не мог слышать, что происходит вокруг. Флинс, полный чувственных слов, вдруг затих и весь обмяк на теле мужчины. — Флинс, все нормально? — рука Рагнвиндра остановилась на чужом затылке, он все еще был слабый после оргазма. — Да, все прекрасно. Все просто замечательно… Однако, потеряв силы и излившись, Флинс не поумерил пыл, с которым его тянуло к Дилюку и его горячности. — Ты только что болтал на альвийском, — вдруг неожиданно и для себя сообразил Рагнвиндр и погладил Флинса по голой спине. Позвонки можно было сосчитать без всяких затруднений. Один, два… Воздушное трепетание крылось в дыхании Дилюка, которое слушал Флинс, лежа на его груди. Три, четыре… — Откуда ты знаешь, как звучит альвийский? — не сдержал интерес. Не выстоял оборонительную позицию. — Не так уж и важно, — отмахнулся Дилюк. Пять, шесть, семь… Вот здесь пальцы наткнулись на выпуклость, похоже на старый, затертый шрам. У него есть такие же, в большем количестве. — Хочешь пить? — Флинс сам себя готов был хлопнуть по лицу. Он ни за что не встанет с Дилюка, даже если он ответит согласием. Дилюк промолчал, вместо ясности или хотя бы сна в промозглую, гадкую ночь он подтянул Флинса повыше, чтобы достать до его лица. — Хочешь еще? — без заминок спросил Рагнвиндр. Его ладонь сжала оголенную задницу, так пошло и бескультурно. Флинсу понравилось — понравилось настолько, что в животе вновь все скрутило от возбуждения. «Вот бы сожрать тебя». «Вот бы вынуть твои внутренности, впитать твою кровь». Флинс выглядел чудаковато, спускаясь поцелуями к пупку Дилюка и нашептывая слова, которых Дилюк не понимал. Ему было доступно одно — в этих речах наверняка таился омут, из которого не хотелось спасаться.