Друг молчаливый расстояний премногих

14 апреля, 1928 год Потолки нервно начинали дрожать, когда он входил в комнату, — такого он был роста. При этом вид у него всегда был такой, как будто он только и делал, что нарывался на неприятности: потому что у него было имя — и был титул, и всё это вкупе позволяло ему выглядеть так, как он выглядел. Что ещё стоит знать о нём главного, так это то, что его зовут Алистер. Нормальные родители нормального ребёнка вряд ли назовут своего сына так, но его назвали. Потому что ни его семья, ни он сам — ничего об Алистере не было нормального или заурядного. Он говорил тебе: смотри, что я сейчас сделаю. А что Алистер сделал в следующую минуту, так это перегнулся через стол всей внушительной длиной своего тела — и плотно приставил губы к уху. Алистер — вот такой он был. Вместе с приличной цепочкой из разного рода званий и нескольких двойных имён он унаследовал от своих родителей всякое отсутствие скромности. Алистер был любимцем своей семьи — и старшим сыном, и каждый так и норовил ласково назвать его какой-нибудь детской кличкой, которая пристала к нему ещё с незапамятных времён. Однажды наступит день, когда его титул станет не просто титулом отца, а целой приставкой, и, видит бог, как и отец, Алистер займёт своё уже согретое место в палате лордов. Такая была у него жизнь, простая, незамысловатая. Эту жизнь решат и распишут вдоль и поперёк ещё до того, как ты успеешь произнести слово «трансатлантический». Трансатлантический — ведь именно так назывался лайнер, на котором плыли Алистер и его жена. В зале ресторана они были самой очаровательной молодой парой: они сыграли свадьбу всего неделю назад и выглядели так, словно они сошли с вот-вот отпечатанной картинки, надушенной и выглаженной с обеих сторон. Словом, они ещё были безвозвратно влюблены друг в друга — и уже немного захмелевшие от первого за утро шампанского. И им всё простительно: и их страсть к жизни, и их такая же скоротечная любовь. Столик раскачивается под весом и пугающей длиной тела Алистера, когда тот тянется к своей новоиспечённой супруге. Та с трудом сдерживает смех: она даже сама до конца не понимает, почему ей так хочется рассмеяться. Как и полагается, она кажется невыспавшейся. Но молодость пока ещё потворствует ей и превращает следы, обычно безобразные, в её собственное достоинство. — Если мой фрак, — шепчет ей Алистер на ухо, — и правда похож на то, что ты сказала, то смотри, что я сделаю сейчас. Ещё одна английская дворянка, но уже преклонного возраста, не может свести глаз с Алистера, когда тот лихо отодвигает ногой стул и вскакивает со своего места. Обе женщины наблюдали теперь за тем, как происходит превращение из Алистера — в того, кем он себя вообразил. Ему не терпелось проверить свою теорию. Теория же его жены была такова: что ему никогда, наоборот, это не удастся. Осанка — вот он, тот самый важный элемент. Алистеру запрещено стоять слишком прямо, но и сгорбиться он тоже не мог. Накрахмаленный воротничок твёрдо и несгибаемо торчит из выреза его фрака, и Алистер только усиливает это впечатление и наклоняет голову вперёд, так что воротничок хищно врезается ему в шею, как будто намеревается его раскромсать. Алистер жеманно поджимает губы, но ему не хватает чего-то ещё, чего-то очень формального. Алистер шныряет взглядом по сторонам в поисках подсказки, и тут его наконец осеняет. Руки! Конечно, вот же он, этот главный ингредиент. Алистер вытягивает руки по швам, и сгибает одну из них в локте. Главное — это не только его костюм или его манеры, но и то, что он станет говорить, да ещё и каким образом. — Позвольте забрать это у вас, — Алистер подхватывает со стола бутылку, — миледи, я прямо сейчас принесу вам ещё. Могу я подсказать вам что-то? Ваш спутник, — он повёл головой, — могу я поинтересоваться, как он скоро он нас с вами осчастливит своим присутствием? Могу я приготовить для него что-нибудь пока? Алистер изо всех сил репетирует свою роль и изображает на совершенно лишённом забот лбу несколько морщин и богатую мозговую активность. Его прелестная жена хохочет, и это у неё получается делать таким проникновенным образом, что пожилая дворянка смущается и достаёт с тяжёлым вздохом свежий носовой платок, чтобы успокоиться. Ей больно смотреть на это всё буйство молодости, красоты и легкомыслия. И больно ей ещё и потому, что она знает, что ей никогда уже не будет так хорошо, как в эту минуту хорошо этой влюблённой парочке. И всё, что ей остаётся, так это с завистью хватать воздух накрашенным и дряблым ртом. — Что насчёт бокала шампанского? Что думаете? Не стесняйтесь… — Алистер нависает над столиком и вкрадчиво заговаривает свою жену почти приторным голосом: — Я позабочусь о вас, ну-ка… Дайте мне минутку. Он принимает снова свою стойку. И теперь, с бутылкой в руках, Алистер и правда совсем похож на официанта. Его жена провожает его с удовольствием, которое раскрашивает её лицо румянцем, а губы — цветом, настоящим и живым, цветом губ, а не цветом краски. Алистер снует от столика к столу побольше, от одиноких господ к целым семьям, к женщинам или мужчинам, и повсюду, куда бы он ни пошёл, Алистер сеет беспорядок — всегда на несколько шагов быстрее настоящих официантов. Бутылку шампанского он забывает отнести на кухню и бросает за свободное место; или когда он подкрадывается к кому-нибудь из-за спины, Алистер сгребает салфетки вместе с тарелками, над которыми никто ещё не закончил своей сосредоточенной трапезы. Но никто даже не поднимает головы и не отрывается от беседы, когда Алистер бестолково бормочет себе под нос «s'il vous plaît» и «pardon» — даже тогда, когда ничего говорить не требуется. Это его личная победа, когда кто-то в первый раз делает ему знак и подзывает Алистера, чтобы сделать заказ. Алистер в тот же миг победно разворачивается и ищет сверкающими глазами женщину, с которой ему предстоит провести остаток своей жизни — при идеальных обстоятельствах. Та только прячет лицо в руках и, когда никто, кроме Алистера, не видит, корчит уморительную рожу и широко открывает рот, чтобы продемонстрировать ему всё то, что она о нём думает. Эта сценка длится ещё какое-то время. И Алистер, кажется, уже не хочет останавливаться. Это было потехой для него — карикатура на настоящего человека, и никто как будто даже не мог раскусить его, пока он всё время находился в движении. Когда Алистер совсем осмелел, он стал перебрасываться короткими фразами с другими официантами. Это обязательно приводило их в замешательство: Алистер не знал, о чём они говорят и каким образом они это делают, поэтому всё теперь, что слетало с его уст, было приправлено всё тем же манерным акцентом и звучало как полная чушь. Но ему это нравилось. Алистеру нравилось всё, что он делал, и как это хорошо и безупречно он это делать. Даже если это и не было так. Он подумал про себя: мать пречистая! Да он же был рождён для того, чтобы жить так. Алистер образован, он счастлив и обеспечен, может быть, до самых своих последних дней, и, оказывается, он бесконечно талантлив. Разве кто-то об этом мог подозревать? Алистер шумно ставит новую бутылку на столик. — Ваше шампанское подано! — лихо объявляет он. Супруга в ужасе шарахается в сторону. — Подарок вон от того господина. — Он для наглядности показал ей, от кого именно. — Представляешь, он начал уже пить, а потом только сообразил, что я принёс ему не ту бутылку. Откуда же я знал? Не он мне заказывал… — И ты её попросту украл? — Поделись со мной. — Алистер вынул у неё из пальцев ножку бокала. — Мне нужно передохнуть… — Неужели никто не заметил? Только не говори мне… — Нет! Представляешь? — Алистер снова завёлся и поставил бокал, не успев поднести его ко рту и использовать по назначению. — Они просто не смотрят на меня! Даже когда со мной разговаривают! Это так просто. Обхохочешься. Хочешь попробовать? Девушка вяло улыбнулась и оперлась подбородком на подставленную ладонь. — Думаешь, у меня получится? — Да! Ты просто используй свой… мужественный голос. — Это ещё какой такой голос? Алистер пространно поводил рукой. — Ну, этот самый. Для мужественных обстоятельств. Представь, что ты меня передразниваешь. Ты это умеешь в совершенстве. — Нет, прости, но как часто я попадаю в эти твои… мужественные обстоятельства? — Она всё никак не хотела оставлять эту тему для другого разговора. — Что это должно значить? Алистер залпом опустошил бокал и подержал немного на языке зрелое послевкусие. — Ладно, — говорит он, — поцелуй меня, дорогая, и я пошёл. Мне нельзя надолго отходить от дела… Девушка фыркает и отмахивается от него. — Видишь того официанта? — Палец Алистера задевает бокал и издаёт приглушённый звон. — Ох, точно. Подержи это кольцо пока. И запонки. На. Сними их, у тебя это быстрее получится… Так что, видишь его? — Он снова показывает в сторону. — Какого? Ты про того со стаканом? У лестницы, нет? — Она запускает пальцы в подставленные ей манжеты. — Я не понимаю… — Нет, нет, ещё дальше! Да неужели ты не видишь? Он похож на маленького принца… — Я почему-то не думаю, что он официант… — Какая разница? Я хочу с ним поболтать. Пусти меня, ну же… Алистер расстёгивает наручные часы и небрежно бросает их вместе с перстнем на блюдо. Ему даже больше, чем наплевать, какую судьбу они встретят там. Он закатывает рукава и неуютно жмётся в собственном фраке. — Ну, я пошёл. Пожелай мне удачи! — Осторожнее там. Ой, подожди. — Девушка приняла позу и сделала вид, что посылает ему поцелуй по воздуху. — Так? — Он смотрит сюда! Всё, тихо. Она прыскает в кулак и отворачивается. На самом же деле она всё время подглядывает за тем, где ходит Алистер, и пытается угадать, что он говорит, по губам и по его смешному и напыщенному выражению лица. Когда эти двое вместе, им никогда не приходится скучать. Они всегда были больше, чем просто парой. Командой скорее — командой из двух человек. Алистер встаёт к другому официанту, которого он заприметил в толпе издалека, так близко, что он нечаянно толкает его. — Привет. Ты тут новенький? Впервые вижу тебя. — Он возвращает себе прежнее самообладание и всякое отсутствие скромности и сразу предлагает ему: — Хочешь выйти на перекур? Когда ты свободен? Ты только дай знать… У официанта измазана в чём-то щека, и когда он ему подмигивает, Алистер явственно успевает поймать мелькнувшую там ямочку. — Вытрись, — говорит он и ставит перед ним отполированный до блеска поднос, — и пошли. Один джентльмен подарил мне по-сумасшедшему дорогую пачку американского табака… — Из кармана пиджака всего на миг показывается нераспакованная бумажная пачка. Алистер не хочет терять больше ни минуты, и он подталкивает официанта к дверям в ресторан. — Ты выкуришь их, — говорит Алистер, — и сразу после ты расскажешь мне всё, что ты о них думаешь. След тянулся за ними до самой палубы — след из недосказанности и секретов. Алистер не представлял, сколько стоила обычно пачка сигарет или сколько стоила эта пачка; он сказал это просто так, чтобы впечатлить человека, который, наоборот, не знал, каково это — никогда не заботиться и не думать о деньгах… Это были любимые сигареты его жены, потому что она всегда просила привезти их, и когда она курила, помада не оставалась на бумаге. След тянулся за ними, пока солёный ветер, смешанный пополам с горечью 40 тысяч тонн металла, на которых они стояли, окончательно не рассеял и их. По этой громаде им предстояло ходить следующие 6 дней. И все они плыли из Европы в другую часть света, где им никогда не доводилось бывать, на борту великолепного итальянского лайнера Сельваджа, и роскошь этого лайнера, несколько ресторанов, открытая веранда на верхней палубе и новенькие оборудованные лифты, и курительные комнаты, обитые каким-то особенным тёмным материалом, и просторные каюты, — вся эта вычурная роскошь предназначалась для тех, кто мог себе это позволить. Этот лайнер — совершенный продукт своей эпохи, как и Алистер и его жена Рене, только что обвенчавшиеся в спешке в Париже, были образцовыми детьми — своей.

* * *

Это было даже неприлично — то, сколько они выпили, — к концу обеденного времени. Для них не было лучшего занятия, чем пить, наслаждаться друг другом и дурачиться. Всегда большие поступки начинаются так — с проказ, но проказы естественным образом в первую очередь ведут к последствиям, тяжёлым и не всегда приятным, скорее чем к поступкам. Но это двое не боялись ничего, даже последствий. Уж точно не в этом месте. Они позволяли себе всё, начиная с преступлений, ведь нужда, как это бывает, оправдывает любые средства. А нужда эта — их большая и красноречивая любовь… Эта любовь их заставляла оставлять на скатерти целые поэмы. И это не их проблема, как отстирывать потом их чёрные и красные чернила, раз они уже намертво въелись туда. По случайности или же по злому умыслу рукав бельгийского генерала спустя девять минут после того, как он с ними познакомился, загорелся. Просто взял — и воспламенился в какой-то момент. По правде говоря, если даже это и было предостережением, оно достигло генерала слишком поздно: месье Рожье уже окончательно и бесповоротно влюбился. Это был любимый тип его женщин, раскрепощённых и страстных, как правило — почему-то именно англичанок. Все англичанки, которые встречались месье Рожье, носили юбки чуть ниже колен только для того, чтобы ввести вас в заблуждение и потом на виду у всех показать то, что под юбкой совсем не тщательно оберегалось. Эти женщины обязательно следовали моде, и у них была коллекция из сменных каблучков, которыми они лихо отбивали чарльстон и несколько ещё видов танцев, за которые могли арестовать. Это женщины-идеал: с покатыми плечами и тонкие, с чётко подведённой остренькой ложбинкой на верхней губе. Всё это, знал Рожье, по его собственной науке был верным признаком того, что эта женщина станет гнуться в его руках ровно так, как ему того захочется… Остро подведённая верхняя губа у этой англичанки отсутствовала, но Рожье всё равно чувствовал в ней большой потенциал. До того момента, как его сердце оказалось растоптанным под тем самым каблучком. Она даже не назвала своего имени, только прощебетала что-то там и упорхнула в руки другого. Месье Рожье понял: у него нет шансов… Они любили друг друга. Но и ладно: может быть, через пару лет он сможет попробовать ещё. — Алистер Риз-Уильямс, — представился тот самый другой и щедро стал пожимать месье руку. Он делал это так долго, что месте Рожье пришлось сдаться первым, — а это моя жена, Рене. Вижу, вы уже успели познакомиться… Она, должно быть, упрямо называла себя леди Риз-Уильямс, вы должны её простить… — Алистер добродушно переглянулся с месье: — Бедняжка до сих пор не может отойти от мысли о том, что она стала наконец моей женой. Мы только поженились… Ну разве она не чудо? С каждым, с кем Алистер знакомился или говорил, он подобным образом представлялся. Каждого он оповещал и старательно убеждал всяческими способами в том, что они только что поженились и бесконечно были верны и благодарны друг другу. Говорить о Рене Алистер готов, право, всю ночь и всё следующее утро; Рене — тоже готова, например, о том, каким необыкновенным человеком был её муж, только немного меньше, но тоже всю ночь, до исступления. Никого не приходилось убеждать. Со всех сторон на них сыпались поздравления ещё до того, как Алистер открывал рот, или до того, как Рене как бы невзначай снимала перчатку, чтобы продемонстрировать своё кольцо — бриллиант и мелкую россыпь сапфиров по кругу от него. Такие вещи не требовали доказательств, уж точно не обручальных колец… Алистер и Рене были вместе, и они искусно вели свою игру, где они были двумя отменными актёрами. Не просто так они готовились к этому моменту всю свою жизнь, почти с самого того дня, как они познакомились и быстро догадались независимо друг от друга, что вместе они именно те, о ком принято говорить отличная партия. Если только вы задержите взгляд чуть подольше и проследуете за ними по пятам мимо залов и коридоров, в которых они давали представления и гастролировали с неизменным успехом весь день, может быть, только там вам раскроется правда. Это по их вине посреди светской беседы о том, как следует менять этот мир, ворвалась переполошившаяся курица — и Алистер, пытающийся за ней угнаться. Эту комнату не просто так величали le grand salon, и живой курице, не преподнесённой на блюде, в ней не предусмотрено было места. Рене быстро спохватилась и поняла, что ей стоит делать. Она запрыгивает на стол и свешивает с него ноги ровно таким образом, каким представлял себе месье Рожье, когда думал чересчур много об англичанках. Женщины закрывают лицо руками от испуга, и всеобщее волнение проходит вдоль обтянутых бархатных спинок и подушек. Зрители, — а в эту минуту все гости салона — это просто зрители, — судорожно переводят взгляд с мечущейся курицы на Рене, а потом обратно. Никто не знает, как правильно поспевать за разворачивающимися перед ними событиями. — Клемент! — восклицает вдруг Рене. — О, Клемент! Это же мой дорогой друг Клемент! Тело Рене тоже волнуется и задаёт темп раскачивающемуся под её весом столу: всё качается, как бы крепко оно ни было привинчено к полу. Рене ловко подхватывает один из бокалов, намеревающийся опрокинуться, и поднимает его высоко над головой. — Давайте же выпьем! À la liberté! Курица забивается за комод. Она даже не в курсе, что она — центр всего происходящего, и что её с некоторых пор зовут Клемент. Все немного в замешательстве. Из-под стола показывается ещё одна рука с бокалом, в схожей манере с тем, как подняла руку Рене. — Aux amis et à la liberté! — подхватывает Алистер. Зрители постепенно начинают оттаивать и как будто бы даже шутить. Кто-то чокается с бокалом Алистера, и рука растворяется в воздухе, убираясь обратно под стол. Никто не знал, что это вообще должно значить. Когда спустя какое-то время Рене отошла в дамскую комнату припудрить носик и промокнуть испарину, выступившую на её при других обстоятельствах матовом лбу, а курицу поймали наконец и унесли, владелица салона и невероятно утончённая особа в погоне за американским гражданством фройлян Преллер зашептала: — Разве это… да разве же это случайность? Раз убедившись, что она шепчет так, что её обязательно слышат по всей комнате, фройлян Преллер подносит палец ко лбу и загадочно произносит: — Это знак — вот, это что такое. Рене отошла ровно для того, чтобы сменить одно представление на другое. У неё были свои соображения на тот счёт, как ведут себя эксцентричные люди. И Рене не медлила перед тем, чтобы воплотить их в жизнь. В следующий раз Алистер нашёл её угощающей икрой того официанта с ямочками, который так ему понравился. Рене вовсю уплетала икру и ела её прямо с хрусталя, на котором её подали. Официант же, наоборот, робел перед всем этим излишеством. Рене пыталась заставить его попробовать хоть ложечку. Официант ёрзал на стуле и начинал сдавать: он заметно уступал Рене в характере. — Я просто хотела его порадовать! — объяснила Рене Алистеру совершенно невинно тоном. — Он мне не хотел говорить, что хочет, поэтому мне пришлось заказать то, что захотела я… Рене зажмурилась и вдруг довольно улыбнулась. — Ах, и вот что ещё. Коктейль, который ты для меня приготовил… Вот незадача. — Она выразительно наклонилась вперёд, обронив ложку. — Он весь вышел из меня через пять минут. Не делай так больше. Теперь мы пьём только то, что буду выбирать я… — Мне кажется, тебе пора найти свой кружок по шитью или чем вы там, дамы, занимаетесь обычно, и перестать пытаться отбить Джеймса у… Рене его не слушала: — Нет-нет, погодите, мистер, — она поймала официанта за рукав, — я с вами ещё не закончила. Вы оба, — Рене сначала показала пальцем на Алистера, — вы выкурили мои сигареты. М-м? Что вы собираетесь делать по этому поводу? Как вы… — она отпустила рукав, — как вы это исправите? Алистер подсаживается к ним. Он легонько хлопает Джеймса по плечу, и это нельзя истолковывать даже как знак приветствия. Джеймсу очень неловко сейчас. Он хочет сбежать, но эта дикая парочка… — Расслабься, дорогая. — Уже известным жестом Алистер достаёт из кармана всё ту же пачку. Рене проверяет её: все сигареты на месте. — Я не нашёл твои Мальборо на борту в продаже, поэтому пришлось их воровать. Джеймс поперхнулся и снова попытался сглотнуть выступившую во рту от волнения обильную слюну. — Проказник… Рене жмурится и в знак благодарности кладёт голову Алистеру на плечо. Проходит несколько мгновений, и Рене выпрямляется уже с совершенно иным выражением на лице. — Думаешь, я найду свой кружок по шитью? Свой тайный клуб шьющих по ночам женщин? — Она меланхолично разворачивает бумагу и губами берёт одну из сигарет. — М-м-м… — Тебе бы пошло это на пользу. Честно, — заверил её Алистер. — У тебя остались спички? Джеймс тут же пришёл в движение, стоило только его попросить. Он зажёг спичку и осторожно поднёс её к Рене, заслоняя огонь ладонью. Алистер многозначительно подмигнул, обращаясь к Джеймсу: — Хочешь посидеть с нами ещё чуть-чуть? Или тебе куда-то нужно? Джеймс потерянно смотрел за тем, как Рене курит. Они оба вели себя как сумасшедшие. И при этом они выглядели как самые блестящие и оглушительные существа, обшитые по своему периметру бисером и россыпью мелких полудрагоценных и драгоценных камней. Когда Джеймс присматривался, издалека они походили на двух близнецов. Или на брата с сестрой, очень близких друг к другу, которые однажды дали клятву никогда не расставаться, даже если жизнь попытается растащить их по противоположным сторонам света. Но Джеймс сидел прямо перед ними, и каждый раз, когда Рене забрасывала ногу на ногу, меняя их под столом, Алистер только оказывался к нему всё ближе и то и дело норовил задеть его то одной, то другой конечностью. Эта была слаженная работа двух человек, как будто находящихся в сговоре, чтобы загнать его в угол и погубить. Рене как ни в чём ни бывало продолжила: — Ты же помнишь, как это было в Париже… — Она мечтательно и грустно улыбнулась, стряхивая пепел себе на колени. — Совсем не то, чего я ожидала. Все эти женщины… — Будь осторожнее, дорогая, — отвлёкся Алистер. — Ну, так что? Джеймс уже совсем забыл, что он должен был ответить что-то. Сколько здесь было недосказанности… Джеймс, право, чувствовал себя так, будто его заставляли подслушивать чужие интимные разговоры. Или читать чьи-то грязные письма, что были ещё мучительнее и обильнее на подробности, чем обычные разговоры. — Хочешь поужинать с нами? По-настоящему, я имею в виду, и никакой икры… Джеймс изнывает от неудобства. Упустит ли он что-то, если откажется? Вот, что случается, когда заходишь слишком далеко; надо было предупреждать себя и думать об этом раньше… — Он предлагает тебе свою дружбу, — разъясняет Рене, — соглашайся… Алистер издаёт короткий, предупреждающий звук сродни шипению. — А я-то в чём виновата? Я хотела, чтобы нам было весело… Джеймс отрывает взгляд от хрустальной икорницы. — Ты, — произносит Джеймс медленно и тянет слоги, — ты правда притворялся официантом весь завтрак? Зачем?.. Рене вместо Алистера пожимает плечами: — Это я сказала ему, что в этом заправленном фраке он похож на какого-нибудь портье или официанта. Я подкинула ему эту идею, каюсь… Алистер кротко улыбается и смотрит на Джеймса. Волосы на его голове сами по себе, без каких-либо щипцов, заворачивались в марсельские волны, и именно это выдавало в них если близнецов, то двойников друг друга, — это их совершенно неестественная, одинаковая причёска. — Раздевайтесь. Вы оба. Рене падает грудью на стол и продолжает давать им указания: — Вы теперь поменяетесь ролями так, чтобы это было взаправду. Ты — ты будешь баронетом теперь, а ты — нашей с Джеймсом прислугой. Улыбка тает на губах Алистера. Он поднимает меню со стола и обмахивает себя им несколько раз. — Думаю, для начала нам нужно сделать так, чтобы Джеймс был настолько же сильно пьян, как и мы, чтобы помочь ему прийти в себя. Ты пьёшь… ты хочешь выпить скотча? Рене надувает губы: — С вами так скучно. Я пойду выставлю себя на аукцион, ладно? — Развлекайся, милая, — кивает ей Алистер и забирает у неё из пальцев потухнувшую саму по себе сигарету. — Как думаешь, что она только что сказала?.. Джеймс растерянно ведёт бровью и, как всегда, не знает, что отвечать. Он и так знал слов куда меньше, чем требовалось для этой работы, и только вчера он вообще узнал, что следует различать бордо с виноградника Шато О-Брион от виноградника Шато Смит О-Лафита. Рене выставила на аукцион не себя, но только свои части. Она сорвала с себя перчатку и громко заявила: «Однажды, когда она была на мне надета, я дала этой самой рукой пощёчину принцу Уэльскому!» И кто-то же ей поверил. Кто-то посмотрел на эту женщину и подумал, что только такая, как Рене, могла сделать это. Потом, когда они устали и от этого, то началось время распространения слухов. Не со зла… Рене делала точечный удар по тем, кто сохранит секрет так надёжно, что о нём узнают и заговорят даже те, кто никогда и помыслить не мог, что станет соучастником в этом. Она подсаживалась к тем, к кому нужно, и как бы невзначай делилась, что в соседней от них каюте обитал загадочный гость, который выходит по ночам и по ночам только… Это для того, чтобы не спугнуть вдохновение, ведь этот гость был знаменитый музыкант. «Не верите? Прогуляйтесь в грузовой отсек. Там будет стоять старинное пианино… Он сочиняет свою музыку на нём и только на нём. И опять же — лишь в часы лунного света… Любой другой, знаете, раздражает его. Никаких свечей, никакого электрического света. Только естественное сияние луны, живая стихия вокруг…» Слух, кажется, начинал прорастать и давать первые побеги в плодородной и чёрной почве. Больше всего этот слух трогает сердце доньи Дельгадо, и она мечтательно вторит Рене: «Так загадочно… Вы не находите это вдохновляющим? Я — очень». С доньей Дельгадо Рене познакомилась только что, и она уже знала, что она владела доброй долей оливковых полей в Андалусии, а ещё что её дом не понаслышке часто становился центром слётов всех медиумов Европы. Донья Дельгадо была ровно тем человеком, чтобы посчитать эту историю вдохновляющей. Она придвинулась к Рене поближе, раскрыла свой абсолютно непрактичный гигантский веер из перьев и стала рассказывать: «Лунный свет однажды сотворил чудо и со мной… Прямо на наших глаз. Вы знали, что я однажды смогла призвать дух Эдуардо Дато ещё до того, как он был убит? В ту ночь на небе была самая волшебная полная луна, которую я когда-либо видела…» Рене больше не слушала. Она уже очень устала к тому времени, как горизонт озарил её первый закат на этом трансатлантическом лайнере. И больше всего ей хотелось сказать: Алистер, как бы я хотела, чтобы ты был здесь, со мной… Но Алистер, как всегда, куда-то запропастился. И Рене знала, что ему не стоило мешать. Они снова встретились, когда пассажиры стали уже понемногу стекаться с каюты и готовиться ко сну — или же к продолжению банкета в более интимной обстановке. На палубе почти не осталось людей, потому что смотреть было уже не на что, и Рене сама уже начинала коченеть в своей вечерней накидкой — самой лучшей их тех, что у неё были, но необязательно самой тёплой. Поднялся такой сильный ветер, что глаза у Рене заслезились, и тогда она закрыла их и крепко прижалась к лееру. Перила были даже холоднее, чем ветер. Алистер подкрадывается из-за спины. Но усталость тоже делает с ним своё дело, и Рене оборачивается на звук его тяжёлых и сбивчивых шагов. Она снова опускает голову: ей тяжело оторвать взгляд от громадных волн, проносящихся мимо на страшной скорости и разбивающихся о ватерлинию. — Где ты был? Алистер тоже всем телом наваливается на леер. Он ставит на них локти и с тяжёлым вздохом протирает глаза всей пятернёй. — Изменял тебе, дорогая. — А, — Рене качает головой, — нет, я про то, что делал кроме этого. — Джеймсу не очень хорошо стало от скотча, — отозвался Алистер, — я его в итоге напоил водой и проводил до каюты. Не очень там у них условия для жизни, я хочу сказать… Не то что бы невыносимо тесно, потому что даже у нас, я хочу заметить, совсем не номер в Ритце. Ты знала, что у них тут есть корт для сквоша? — Сквош? — удивилась Рене. — Ты хочешь поиграть? — Не сегодня, может… Если мы с тобой за один день испробуем все развлечения, что тут есть, мы скончаемся от скуки где-нибудь на середине пути. Это была мудрая мысль, и Рене с ней согласилась. — Ты не замёрзла? Давай я тебя обниму, что ли. — О, я так рада, что ты до этого догадался. Алистер попытался было закутать Рене в полы своего пиджака, но тот оказался слишком коротким для того, чтобы создать для неё хоть какую-то разницу. Тогда Алистер накрыл её своими руками и встал позади неё. Когда Алистер так делал, Рене всегда чувствовала себя маленькой. Как будто она вернулась в детство, и Алистер, на самом деле, обнимал девочку, а не взрослую Рене. — Может, лучше пойдём внутрь? У меня есть кое-что, — сказал Алистер, — что, возможно, поднимет тебе настроение… — Я хочу сигарету, — захныкала Рене, — я хочу выкурить одну… — Не говори ерунды, они разлетятся по всей палубе. Пойдём внутрь, ну правда… Ты не хочешь поскорее взглянуть на мой сюрприз? — У этого сюрприза случайно нет… года урожая? — Так точно, — кивнул Алистер, и это незначительное движение отозвалось во всём её теле. — Ах, твоя шубка так деликатно пахнет чем-то… Можно мне её поносить? Рене фыркнула. Она-то догадывалась, что Алистер интересовался у неё совершенно серьёзно. — Хочешь сказать, тебе было мало скотча? Бедный Джеймс… — Бедный Джеймс, — подхватил Алистер, — просто не выработал ещё такой устойчивости к напиткам покрепче, как мы с тобой… С тобой ему точно не тягаться. Идём уже, — Алистер нашёл в полах её одежды совершенно ледяную руку, — давай сделам напоследок что-нибудь грандиозное и сумасшедшее, но уже в тепле. — Да я всё думаю о нашей свадьбе, — Рене поддалась, но с осторожностью, ей обычно не присущей, — как это мы так складно провернули… — Сказать честно? — Давай. — А если честно, то я бы и в следующей жизни вышел бы за тебя замуж, просто чтобы сыграть с тобой свадьбу ещё раз и прожить этот день… Рене рассмеялась. Она не боялась своего смеха, и она не боялась показаться слишком громкой. Один из порывов ветра сорвал её голос, и на мгновение Рене показалась, что она больше не сможет говорить. — Что думаешь? Рене высунула свободную руку из-под накидки и показала в противоположную сторону: — Как называются эти… штуковины для лодок? — Шлюпбалки? Да, кажется, так… — И для чего они нужны? — Рене сосредоточенно поморщила свой носик. — Это на тот случай, если мы все начнём тонуть? Они спустят лодки на воду, и дальше мы поплывём на них? — Да, дорогая, просто сядем и поплывём дальше, до самой Америки… Рене что-то начинала задумывать. Алистер сначала замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. — Знаешь… Я хочу украсть эту лодку. Я хочу почувствовать себя живой. И я хочу плыть под звёздами… Вот об этом я сейчас думаю. Алистер не колебался ни секунды: — Давай. Давай сделаем это немедленно. Ты снимай брезент, — распорядился Алистер, — а я пока сбегаю за вином. Только не вздумай залезать в шлюпку до того, как я приду! Рене и не думала делать этого. Когда она подошла к одной из шлюпок, Рене неожиданно поняла для себя, что их борты были слишком высокими для того, чтобы взобраться на них самостоятельно. Она не была уверена даже в том, что Алистер сам сможет это сделать без чьей-либо помощи. Рене могла развязать верёвки и, может, даже снять брезент, которым была укрыта каждая шлюпка в ожидании своего часа, но она не представляла, что они делать дальше сразу после этого. Алистер принёс уже откупоренное вино и тоже озадаченно встал рядом. Они провели так несколько минут, передавая друг другу бутылку: Алистер едва касался горлышка губами, в то время как Рене, наоборот, жадно набирала каждый раз в рот по глотку. — Может, займёмся этим вопросом завтра? — предложил всё-таки Алистер. — Кто-то из нас просто должен привести этот механизм в действие, чтобы… — Ты прав, — Рене заметно поникла. — Но мы обязательно решим эту проблему завтра. Ты обещаешь? — Обещаю. — Алистер подхватил её под руку и подтолкнул к лестнице, ведущей с палубы к трюму. — Лучше расскажи мне… Пианино, на котором играет твой загадочный музыкант по ночам, оно вообще существует? Рене спрятала лицо в меховом воротнике, чтобы согреть губы. Они почти бегом влетели в ближайшую дверь на палубе, и только тогда Рене наконец смогла выдохнуть полной грудью. — Разве ты не видел его? — Кого? Пианино? — В грузовом отсеке, — сказала Рене и коснулась ладонью своей покрасневшей от холода щеки, — стоит пианино. Я видела его утром, когда мы погружали наши вещи. Может, не такое старинное, каким я рисую его… Алистер замер и даже перестал дышать на окоченевшие пальцы. — Хочешь сказать, ты видела пианино на борту, и ты спокойно прошла мимо него? Рене пожала плечами: — На борту есть рояль. — Ты прошла мимо, и ты даже ничего мне не рассказала? — Али… Алистер закрылся от неё рукой нарочито театральным жестом. Рене промолчала, прежде чем заговорить вновь. — Ты думаешь… о том же, о чём думаю я? Они всегда думали об этом и том же. Алистер ничего не отвечал Рене: он стоял напротив неё с закрытыми глазами и тесно сжатыми губами. — Найди мне фонарик, — сказала Рене, — и я покажу тебе, где оно стоит.