Друг молчаливый расстояний премногих

— Ты так и не хочешь рассказать, что случилось в Париже? Прошло уже порядочно много времени, но Рене всё ещё боялась этого, когда Алистер задавал ей этот вопрос. Она боялась всего, что у неё лично было связано с Парижем, а именно оперы, лилий и той злополучной нитки жемчуга, которую Рене рассчитывала никогда больше не увидеть, поэтому что она оставила её — теперь уже — в Старом Свете. Ещё Рене не выносила больше запаха духов. Любых духов, если он был слишком сильным. Она начинала задыхаться в этом облаке ароматов и спирта, и она не знала, изменится ли это когда-то. Алистер осторожно коснулся её руки. — Я имею в виду… Ты имеешь полное право мне не рассказывать. Что бы там ни произошло… Но если вдруг тебе надо поделиться этим, — Алистер хмыкнул, — и услышать мой совет… Рене зажмурилась. Когда она вспомнила о жемчуге, эта картина снова оживала перед её глазами. Ничего не помогало её теперь стереть, выжечь оттуда. Она чувствовала себя совсем не по себе. По крайней мере, в темноте, в холодном грузовом отсеке, где подслушивать за ними могли только ящики и чужие предметы роскоши, никто не заметит разницы, когда она начнёт краснеть и превращаться в совершенно другого человека. — Я… я не уверена, что к такому я буду когда-либо готова… — Рене разлепила губы, — но чем дольше я оттягиваю этот момент, тем хуже, верно? — Я всегда делюсь с тобой всем. Ты сама знаешь, в какие истории я всё время попадаю. Например, м-м… — Алистер стих на какое-то время. — А! Давай начнём с этого. То, что произошло с тобой, это хуже того, что было у меня в Кардиффе? — Ничего не может быть хуже Кардиффа… это правда. — Вот видишь! Я же как-то пережил это. Чуть не убил себя добровольно, но пережил. И, как видишь, дела у меня идут до сих пор очень даже неплохо. — Алистер поёрзал, выбирая позу поудобнее, потому что, как он и предполагал, Рене будет говорить долго. — Я готов. Начинай. Если вдруг на середине ты поймёшь, что не выдерживаешь больше, ты так и скажи мне, я продолжу историю за тебя. Рене ахнула: — За меня? Все твои грязные подробности, которые ты себе навоображал, всё сделают только хуже! — Ну прости, прости… — Али! — Я знаю. Я постараюсь держать себя в руках. — Но ты не обещаешь мне этого? Алистер виновато протянул: — Ну, знаешь… нет… Рене застонала и откинулась назад. Её макушка чудом не ударилась о соседствующий с ними массивный ящик, обитый железом, не иначе, чем им самым. — Опера «Манон Леско», — начала неохотно Рене, — я, Малыш Фостер и Габриэль в одной ложе… Алистер тут же деловито уточнил: — Да, мадемуазель Габриэль Эрвьё. Как я мог забыть главного персонажа того вечера. — Она пригласила меня, и я всё время знала, к чему это идёт. Она никогда от меня ничего не скрывала… И я не буду делать вид, что это было не так. Я… — Рене сбилась, — я просто никогда не думала, что это случится именно так… при таких обстоятельствах. — В театре, — помог ей Алистер, — в опере Гарнье. Рене мучилась и почти до крови прикусывала губы каждый раз, когда намеревалась что-нибудь сказать. — Я просто надеюсь, что никто об этом никогда не узнает… — Габриэль не станет это рассказывать, — заверил её Алистер, — уж я-то точно знаю… Я знаю таких, как она. Она уже вряд ли о тебе думает, тем более сейчас, после всех этих писем и слухов… Не было необходимости закрывать глаза. Стояла такая густая темнота, что Рене начинало казаться, что она проваливается в сон. Но воспоминания и Алистер рядом — всё это было слишком живым, чтобы дать ей уйти, заснуть и не проснуться. — Фостер сидел с нами весь первый акт, а потом он ушёл. Просто стал и вышел, я даже не сразу заметила его пропажу, — продолжила Рене рассказывать, — и я тогда подумала… Ну и чёрт с ним. Его сюда никто не звал. Уж точно я бы не стала. — Фостер там явно был третьим лишним. Так ему и надо. Ну? И что? — Габриэль… Словом, всё началось вот с этих мелочей, когда ты думаешь, что тебе показалось, но тебе никогда не кажется. Она делала это специально. — О, она рассчитала всё. Я уверен. Даже Фостер — он был частью её плана. Рене ни в чём не была уверена. Она плохо помнила уже какие-то детали, но большую часть из этого — о, как же она хотела забыть… Габриэль смотрела на неё чаще, чем следовало делать, когда ты посещаешь оперу и находишься прямо посреди представления; она отвлекала Рене всё время. Она несколько раз дотрагивалась до её руки, и каждый раз — до нового места, двигаясь всё выше, будто проверяю почву, а что случится, если она осторожно сделает вот так. Рене часто изображала из себя смелую и раскованную женщину, но от этой смелости, на самом деле, тогда осталось ровно лишь какое-то ничтожество. Алистер догадался, о чём Рене думала и почему она так неожиданно остановилась — снова. — Ты же знаешь… — осторожно начал он, — что ты не обязана была терпеть всё это? Если ты не хотела, чтобы… — Я хотела, — прошептала она, — я очень хотела… Я имею в виду… Ты видел её. — Голос Рене задрожал: — Она выглядит просто потрясающе. И она умеет заставить тебя почувствовать особенной. Словно всё, что она приготовила, что она сделала сегодня, это всё для тебя. Так зачем мне было отказываться, если я могла почувствовать с ней куда больше, чем это? — Но ты же знала, что Габриэль делает так со всеми? Доказывает каждой, что это она особенная? — Знала… — Ну, — почему-то довольно заключил Алистер, — вы использовали друг друга с разной степенью успеха. Так что в итоге произошло с этими бусами? — С жемчугом, — поправила его Рене, — это была нитка жемчуга… — Дай-ка сюда мне эту бутылку, а то она лопнет от твоей хватки… Рене стиснула пальцы в кулак. У неё пропал голос, и она зашептала громким и чудовищным шёпотом: — Она подошла ко мне из-за спины, чтобы расстегнуть жемчуг. Но вместо этого она начала целовать меня в шею… и… трогать? Я не знаю, как это правильно назвать. Алистер тихонько присвистнул. У него ещё плохо получалось, потому что свистеть его научили только сегодня утром, но он старался практиковаться как можно больше. — Как, прости, до этого дошло? — Она сказала, что мне идёт жемчуг, и спросила, может она снять его и рассмотреть поближе. — И трогала она тебя.? Рене сжала зубы. Её сердце ходуном заходилось в груди. И Рене не знала, как остановить это. — Ну, на том этапе только шею. Там, где платье было открыто. — Рене попыталась придать себе невозмутимости. — Вот когда она сняла этот чёртов жемчуг… Она стала водить им по мне. По коже, я имею в виду… повсюду. Она опустила их в лиф платья… как бы… туда. — Это были длинные бусы, да? Рене с досадой от него отмахнулась. — Ты сам видел их на меня сотни раз. Конечно длинные. Это мои единственные… Ах, нет, прости. Всё было не так. Она сначала взяла их в рот, а потом стала водить ими по коже. Они оба замолкли. Темнота давила на них, и Рене могла почти расслышать, как части лайнера скрипят и вздыхают, двигаясь друг об друга. Они были почти на самом его дне, и так близко к сердцу океана они ещё не приближались раньше. — Это… это… — Да, — сказала Рене. — Я боюсь, — извиняющим тоном сказал ей Алистер, — это тот момент, когда я начну шутить идиотские шутки… потому что… Она хотела изучить эти бусы как можно ближе, да? А ты просто попалась под руку… — Хочешь спросить у меня, понравилось ли мне? — попробовала Рене опередить его следующие расспросы. — Конечно. Боже. — Ты сошла с ума на месте. — Я сошла с ума. Я хотела, чтобы она со мной это сделала в немедленном порядке. — И она сделала? — Али… — Ты сама мне подала идею! Теперь я по крайней мере в курсе, к чему Габриэль написала про жемчуг… Как там было?.. Рене мрачно процитировала по памяти: — «Я хочу усыпать твоё тело тысячами розовых жемчужин и посмотреть, как ты будешь в них выглядеть». Алистер восхищённо вздохнул. — Умопомрачительно… Вот это метафора. Мне ничего подобного в жизни не говорили. И не скажут. Итак… — Алистер придвинулся к ней: — Самая важная часть. Жемчуг — это, конечно, хорошо… Жемчуг — это всегда было хорошо, всегда кстати. Рене помнит, как долго это тянулось, что это было похоже на вечность. И в какой-то момент ей уже было не до оперы и не до того, что там внизу происходит. Габриэль даже не пришлось бороться со всеми деталями её нижнего белья и пробираться под чулками куда-то. Габриэль только просунула несколько пальцев между её стиснутыми бёдрами, и в самую ответственную минуту она быстро накрыла рот Рене своим. Как бы хорошо это ни было, сразу после Рене себя почувствовала просто чудовищно. — Я задам вопрос так, ладно… Рене забыла, что она может теперь выдохнуть, и инстинктивно на ощупь принялась искать отставленную прочь бутылку вина. Алистер помог ей. — Ты у неё хоть раз поинтересовалась, мол, эй, ты в курсе, какие развратные вещи ты со мной творишь в опере, где сидит куча людей? Что с тобой не так? А если кто-то на нас сейчас посмотрит? Рене прижала к горящей щеке бок пузатой винной бутылки. В ней оставались ещё последние несколько глотков. И Рене, если честно, давно уже начало подташнивать. — Потому что если так подумать, это она тебя поставила в уязвимое положение… Просто… не могла бы она выбрать менее людное место? — Алистер всё никак не успокаивался. — Даже я, когда приспичило, на Королевских скачках не делал этого на трибуне… Все знали, чем Алистер занимался во время Королевских скачек. И Рене не против была его не останавливать и слушать всё по новому кругу — лишь бы оторваться от скачек в собственной голове. Но Алистер ничего не хотел рассказывать об этом больше. Он помолчал, а потом честно вдруг решил поинтересоваться: — Если по твоему рассказу всё было не так плохо в Париже… Хотела бы она уметь отвечать хотя бы на один его вопрос. Но это та правда, которую стоит о ней знать: что не такой уж Рене и была идеальной, как ни покрути… — Почему тогда ты следующим утром бросилась умолять меня на тебе жениться как можно скорее? Я не понимаю…

* * *

А потом Рене уснула. Потом уснул и Алистер. Она всего лишь попросила: дай сюда, дай мне немного полежать и прийти в себя, иначе ты увидишь, что такое настоящая смерть от стыда и угрызений совести. Она не знала сама, как это получилось. Вот — она кутается в свою накидку, и вот — Алистер перетягивает её воротник на себя, чтобы зарыться носом в мех. Вот Рене клонит в сон, и бутылка выскальзывает из пальцев, и она даже не слышит, как та катится по полу и глухо ударяется о ножки мебели, спрятанной в чехлы. Она успевает подумать: как только затекут все конечности, они обязательно проснутся и заставят себя встать, ведь им всего-то нужно подняться на несколько палуб выше и найти путь назад… И вот — Рене слышит музыку. С закрытыми глазами она представляет перед собой клавиши и то, как чьи-то неназванные руки ударяют по ним в такт. Сначала чуть больше по белым; потом — они простираются везде, и здесь, и там, и не стесняются брать самые низкие ноты… Рене говорит себе: так не должно быть, ей не может сниться музыка. Поэтому она просыпается, и музыка продолжает идти сквозь неё — и дальше, до самого конца трюма. Спросонья Рене толкает Алистера. Он навалился на неё так, что Рене почти перестала чувствовать собственные руки. — Ты слышишь? Али! — Рене заходится истошным шёпотом. — Ты слышишь пианино? Кто-то играет… там! Рене слепо шарит по полу руками. Она стоит на коленях и упирается одной ладонью в мешок, а другой ведёт на ощупь взад и вперёд. Рене почти начинает паниковать, когда Алистер сквозь сон бормочет: — Мой карман… Рене поднимается. И она идёт на свет — на тёплый свет светильника, или свечи, или ещё чего-то такого же робкого и маленького. По обе стороны от Рене нависают горы чужого багажа и товары разной плотности и объёма: любая ошибка теперь может стоить ей жизни, ведь если Рене оступится, её погребённое под этими вещами тело обнаружил лишь в Нью-Йорке. Но если её обнаружат сейчас… о, Рене не могла представить того, насколько она почувствует себя несчастной, если музыка перестанет звучать. Она предавалась любопытству так, как обычно предаются греху: несоразмерно много и виновато… Ей всего лишь хотелось взглянуть на того, кто разыгрывает с ней эту злую шутку и играет песню, одну бесконечную песнь моря, которая станет длиться ровно столько, покуда существует тот, кто её поёт. И вот, как это было: Рене стояла одна, прячась за ящиками с почтовыми отправлениями и корреспонденцией, а Алистер дремал там, где она его оставила; и за пианино, которое Рене увидела сегодня утром, совершенно точно играл кто-то, кто не был призраком или видением, потому что, в отличие от смертных, они были обделены недостатками человека, и они всё слышали, всё знали. Рене встаёт на цыпочки. И ей почти удаётся выловить глазами что-то: точно — твидовое пальто и что-то смутно белое, выглядывающее из-под него. Рене подтягивается на руках: как будто простынь или что-то такое длинное же, или сорочка… Это первый раз в жизни, когда Рене подтягивается; руки вдруг начинают дрожать, и раньше, чем Рене успевает этого испугаться, она срывается вниз и ударяется коленкой об какой-то выступающий угол. Она проклинает себя. Она проклинает почту. Пианино выдаёт диссонанс и какую-то расстроенную ноту, и Рене слышит вместо музыки звук шлёпающих по палубе босых ног. Рене шипит от боли. — Эй! Эй, ты! — Она рявкнула: — Стоять! Я с тобой разговариваю! Рене сама пугается своего грозного голоса. Она даже не предполагала, что она умеет давить из себя что-то настолько же устрашающее: в детстве, когда её тщетно пытались научить петь, почему-то её просили взять самую высокую ноту, но никогда — самую низкую… Может, поэтому её талант так и остался без внимания. Рене включает фонарик и направляет луч света впереди себя. — Я разрешала тебе убегать? Подойди сюда, чтобы я тебя видела. И она покачала фонариком, показывая в сторону пианино. Рене пригрозила ещё раз: — И никаких резких движений. Ты не хочешь узнать, что я с тобой сделаю в противном случае. Да. Встань сюда. Рене выхватила сначала лучом света твид — много твида, на самом деле. И ровно так Рене убедилась в том, что из-под пальто торчала не простынь, а ночная сорочка с оборками из кружева внизу, поэтому она показалась ей такой белой. — Убери руку, — приказала Рене. — Какой тебе смысл прятать лицо, если тебя уже поймали? — Простите… Рене сощурилась: — Ты просишь у меня прощения? Это ты-то? — Она щёлкнула выключателем, и смотреть стало чуть-чуть легче. — Может, надо было подумать заранее о том, что ты делаешь, прежде чем играть такую музыку? — Мисс?.. Рене перевела дыхание. Что-то так сильно сдавливало её грудную клетку, что ей всё труднее становилось дышать. — Мисс, у вас… Рене шумно вздохнула: — Прости… Это моя вина, что я на тебя накричала. Я просто… в моменте, ну, знаешь. Не знала, как ещё тебя остановить. Не удержавшись, она прижала руку к рёбрам и сдавила их. — Я должна предупредить тебя, — сказала Рене, — что ты даже не представляешь, как сильно у меня бьётся сердце сейчас… — Мисс, — услышала Рене снова, — у вас идёт кровь… Посмотрите. Рене опустила глаза. И правда: она берётся пальцами за подол и задирает его. Ровно в том месте, где её коленка встретилась с злополучным острым углом, расцветало новое боевое ранение Рене. Она не будет отмывать платье от крови, подумала Рене. Нет, не будет. — Знаешь, почему моё сердце бьётся так? — Рене выпустила подол из рук и выпрямилась. — Это потому, что я очень сильно расчувствовалась, когда услышала, как ты играешь… — Она виновато покачала головой: — Я правда не хотела тебя напугать. И больше всего я не хотела всё испортить… Рене вытирает испачканную руку и вместо неё протягивает чистую, а затем делает навстречу несколько маленьких шагов. — Лучше давай сделаем вид, что этого всего не было… Меня зовут Рене. Она терпеливо ждёт мгновение, ждёт другое. Её сердце успевает сделать оборот вокруг своей оси ровно четыре раза. Но из темноты, в которую Рене уставилась, не показывалось ничего: ни лица, ни ладони, ни маски, которую Рене сама нацепила на себя, когда взяла всё в свои руки. И ей снова стало страшно. Что, может, кто-то и не хочет забывать, как она вела себя и какие говорила в панике глупости. И этом она чувствовала себя уже очень дурно. — Не обращай внимания, — замельтешила опять Рене и спрятала одну коленку за другой, целой. — Я не могла удержаться. Разве можно меня за это винить? Хотела бы я убедить тебя в том, что я в порядке, но я совершенно не в порядке, потому что я встретила тебя… Рене, если честно, даже не слышала, что говорила. Она видит, как из-под твидового пальто высовывается рука, и всё, что она о ней знает, это только то, что она умеет делает с пианино невероятные вещи. Может, не только с пианино; может, и с каким-нибудь другим инструментом. Рене хочется только завернуть её, перекинуть через плечо и отнести в зал побольше, где не будет такого большого нагромождения предметов, и посадить за рояль, и приказать: играй. И посмотреть, что из этого получится. Они жмут друг другу руки. — Вера. У Рене снова стянуло дыхание. Она заворожённо повторила вслед за ней: — Вера… Рене чувствует очень слабое рукопожатие, как будто её берут всего двумя пальцами. — Отлично… — Она улыбается ей: — Будем знакомы. Можно… можно попросить тебя кое о чём ещё? Босые ноги тоже, как и ноги Рене, неловко переступают с одной на другую. — Я не должна здесь находиться… Босые ноги… Только об этом она может думать сейчас. — Я тоже. — Рене сделала вид, что она отмахнулась. — Но никто не узнает, ведь так? Сыграй мне… Пожалуйста. Я бы хотела послушать тебя ещё. Если можно. Или… — Рене попятилась и быстро перевела взгляд на пианино, — или я могу убраться восвояси, если хочешь. Если мне нельзя было подслушивать всё это время. Точнее… точнее, конечно, что мне нельзя было этого делать, подслушивать нехорошо при любых обстоятельствах… Она шумно вздохнула. — Я постараюсь уйти, — призналась она, — но я буду чувствовать себя очень грустно и плохо, если это сделаю. И, возможно, я всё равно не смогу тебя забыть, и буду приходить сюда каждую ночь и преследовать тебя… — Ладно. Рене замерла. Только её лицо оставалось ещё в движении: — Ладно? — Она сразу этому даже не поверила и решила уточнить: — Ладно — это значит хорошо? Я могу остаться? — Но я не смогу сыграть то же, что я только что… — Неважно, — перебила её Рене, — что угодно, правда. Представь, что меня… нет? И я встану вот здесь. — Она показала на ящик, за которым пряталась. — Всё, я замолкаю. Теперь меня нет. Пожалуйста… Рене слушала её поначалу стоя. Потом — ей пришлось себя придерживать. И потом, наконец, Рене обернула себя в полы накидки и тихо сползла на пол, так, чтобы никто не заметил. И так Рене готова была провести вечность. Но ни один человек, она знала, не был способен на это. Рене даже успела подумать: боже, а ведь Алистер так и лежит там и обнимает то, что от неё осталось, — её след. Когда он проснётся, Рене попыталась представить, как она ему объяснит это всё… Никакая музыка не была предназначена для того, чтобы описывать её словами. Рене всегда считала так. Про плохую музыку можно сказать, что это было плохо, но что сказать, если музыка нравится тебе? Она заканчивает играть и оставляет свои пальцы далеко, на одном из концов пианино. Рене видит профиль, её лица, потому что она к ней тогда разворачивается. — Вера. — Она как будто только сейчас вспоминает, что хотела это сказать. — Меня зовут Вера. Вы обещаете никому не говорить, что.? Вера охает: — Мисс, вы точно не… — Если это секрет, то конечно. Я обещаю. Она смущённо говорит: — Это не моё пианино… Никто не давал мне разрешения им пользоваться. — Я знаю. Но вряд ли нужно разрешение, чтобы играть на пианино. Это лучшее, что с ним может произойти… Вера смущается. Но она всё равно продолжает с любопытством изучать её глазами, в которых не было той робости, что Рене видела во всех других частях её тела. Даже в том, как она держала себя, ровным счётом ничего не делая: руки скользнули вниз и спрятались в рукава обратно. — И ты придумала это сама? Прямо сейчас, пока играла? — не удержалась Рене. — Ну… — Это слышалось. — Рене объяснила: — Я слышала. Что ты это сочиняла на ходу. В таком случае я не думаю, что что-то тебя должно останавливать от того, чтобы ты играла музыку, если тебе хочется делать это. Губы Веры впервые дрогнули. Но этого недостаточно для того, чтобы улыбнуться. Она поднимает с крышки пианино наспех догорающую свечу. Та из последних усилий задрожала, когда Вера её взяла в руки и спрятала от сквозняка. Её лицо раскрасилось в зловещие краски: — И как же я должна это делать? — Я придумаю что-нибудь, — пообещала Рене. — А чего бы тебе ещё хотелось? Если бы у тебя была такая возможность что-то пожелать… Вера задумчиво наклонила голову. — Я люблю слушать музыку. Я бы хотела, — ответила ей Вера, — чтобы я могла слушать её как можно больше. Много часов без остановки… всю ночь. Рене взвешивает всё это про себя и она решает сказать всё-таки: — Я хочу предложить тебе что-то… Вера вдруг поворачивает голову. Рене жестом предупреждает её, что всё хорошо, но жестом вряд ли можно передать что-то большее, объяснить всё, что сейчас, кажется, произойдёт с ними. Ничего страшного. Это, должно быть, идёт её друг. То есть муж. Это не так важно, кто идёт… Рене ничего не успевает сделать. Когда она оборачивается, она уже стоит в темноте. Веры здесь больше не было. Алистер, кажется, ударяется о тот же ящик, с каким встретилась Рене сегодня, и чертыхается как не в себя: — Где фонарик? Это ты его украла?! Да что здесь вообще… Рене зажмуривает глаза. Она не успела сказать: приходи, пожалуйста, завтра в нашу каюту. Вот как нас найти… Просто приходи послушать музыку — чтобы я могла найти и встретить тебя опять.