Друг молчаливый расстояний премногих

Ей очень хотелось посмотреть на то, что случится, если она научит Веру веселиться. С тех пор, как Вера сама познала прелесть некоторых простых вещей… Рене подумала, что, на самом деле, этих вещей может быть куда больше. Они с Алистером называли весельем то, над чем вряд ли смогли бы позабавиться многие на этом судне люди, предупредила она Веру сперва. Не нужно искать логики или взвешенных обоснований того, как зарождается в их голове, а потом происходит; главное — это просто войти во вкус… И, возможно, нарушить парочку правил, с которыми согласиться ещё труднее, чем следовать им всю жизнь. Алистер сказал: боже мой, как жаль только, что это такая плохая идея — посвящать кого-то ещё в искусство, которое следует оттачивать с того дня, как с тобой впервые случается что-то несправедливое, но вместо того, чтобы оправдываться, ты начинаешь винить весь мир… Вера пообещала ей, что она готова и что она постарается сделать всё, что бы ей ни приказала делать Рене. Но, милая, приказать — это слишком сильное слово… Алистер говорит: ладно, так уж и быть, я рад-радёшенек, что ты себе нашла нового сообщника, только не забывай про меня, а то я тот ещё ревнивец… Отелло, так сказать, или Хитклифф, полюбивший Рене исключительной и разрушительной любовью… Рене предупредила Веру ещё и об этом: если ты слышишь, что Алистер подряд составляет больше, чем два предложения, можешь не слушать, что он там говорит дальше и не воспринимать эту болтовню всерьёз. В зале остались только они втроём. Многие пассажиры уже утомились и разбрелись что по курительным комнатам, что по кроватям… Рене совсем немного истощила запас денежных средств за столом для покера, но едва ли хоть чьё-либо состояние пришло после этого её грабежа в шаткое положение. За столиком, где они сидели, смятыми лежали бумажки — и те, и другие, и из монет Рене возвела несколько приличных башенок, какие видишь обычно в замках. Перьевой ручкой Рене писала на обрывках бумаги и на сложенных вдвое открытках; Вера пыталась диктовать ей. На другом конце бального зала, заставленного креслами и столами, возвышалось пианино и барабанная установка. Все остальные инструменты было проще унести музыкантам, чем эти; Алистер тихо играл, вполсилы ударяя палочками по барабану, том-томам и тарелкам. Тарелки стояли ещё и на полу, и Алистер мог заставлять их работать нажатием правой ноги по педали. Если честно, то такого рода извращение он видел впервые — либо никогда раньше не обращал на него внимание, — но, кажется, что-то начинало понемногу откликаться в нём. Сначала он бил по установке очень по-дурацки, неслаженно, и путал руки. В голове, до того, как Алистер сел на место барабанщика, он представлял себе всё гораздо проще и энергичнее… А потом это стало увлекать его — даже при том, что он всё ещё играл по-дурацки и никак не мог подобрать правильный темп, чтобы он ему нравился. Рене невольно улыбалась, когда начинала смотреть в сторону Алистера. Он играл с очень сосредоточенным видом, подобрав под себя плечи. Это был вид человека, отличающегося крайне серьёзными намерениями, и эти намерения были ясны для любого инструмента, на котором он принимался играть. А всё, за что Алистер ни принимался, выглядело для Рене уморительно. Она с большим огорчением отвернулась и пробормотала: — L'appétit vient en mangeant… Вера подняла на неё глаза. — Что такое? — Ты думай, думай, — поспешила Рене, — не отвлекайся… — Но причём здесь аппетит? — Моя мама приговаривала это при одном из двух раскладов, — объясняла Рене. — Если я не хотела доедать свой обед… или если я вела себя как последняя жадина. Она развернула салфетку. Она оказалась чистой внутри, и Рене, повернув, расправила её на тарелке. — Насколько хорошо отстирываются чернила? Вера пожала плечами. Она никогда не пробовала отстирывать их с одежды или с любой другой ткани. Наверное, как раз потому, что она мало ручек брала в этой жизни. — Давай напишем… — Рене мечтательно подняла кончик своего «Паркера» ко рту, но вовремя успела остановиться, чтобы не оставить на себе чёрную кляксу. — Давай напишем что-нибудь очень неприличное. Чтобы во рту даже становилось горько от пошлости. Вера растерянно опустила руки и взглянула на них. На ладонях, где вчера ещё были волдыри, пятна постепенно начинали сходить, и кожа теперь выглядела почти хорошей. Это игра на пианино так излечила её, повторяла сегодня Рене, и каждый раз осторожно брала эти ладони в свои руки, чтобы поближе рассмотреть это колдовство, которое с Верой проделывала музыка. — Встреть меня сегодня в полночь… Где можно меня встретить сегодня в полночь? — спросила Рене и сама ответила: — Скажем, в библиотеке. Думаю, не надо уточнять, что в библиотеке для первого класса… — Она навострила кончик ручки, как вдруг её осенило: — Детская комната! В детской игровой комнате назначать свидания будет ещё смешнее. Вера беззвучно пришла в изумление, но она ничего не сказала, чтобы не мешать Рене фантазировать дальше. Той даже не приходилось особенно напрягаться: слова сами находили её, одно за другим, и она стала размашисто записывать на салфетке: — «Встреть меня в час после полуночи… в дет-ской ком-на-те… На мне будет надет цветок белой камелии…», — Рене черкнула ручкой, — «… и больше ни-че-го…» Она поставила жирную точку и только потом подумала: — А цветки камелии надевают на себя или..? Ах, всё равно. — Это значит, — Вера решила развить этот момент поподробнее, — на тебе не будет ничего… из одежды? — Нет ничего более возмутительного, — сказала Рене, сверкнув улыбкой, — чем неприкрытая нагота. Любой с ума сойдёт, когда это прочитает. Вот что я имею в виду. Поняла теперь? — Рене отставила салфетку в сторону, чтобы та подсохла, и взялась обратно за бумагу. — Твоя очередь теперь. Я не буду больше подсказывать. Вера жалобно на неё взглянула. Ничего не приходило ей в голову — даже того, что и в два раза не могло звучать так же складно и будоражаще, как это выходило из-под пера Рене, когда она его опускала — и вновь подносила к губам. После первой мучительной минуты тишины Рене предложила ей: — Ладно, придумай какой-нибудь комплимент. И мы превратим его в пошлость. — У тебя… — Вера зажмурилась. — У тебя очень красивые глаза? — Если поэт, — сказала Рене, — так когда-нибудь напишет, его сожгут на костре, а вместо дров используют все те журналы, в которых это его стихотворение напечатали. Ну хорошо, глаза бывают… глубокими, бездонными? Какими ещё? Вера судорожно размышляла, что сказать. Рене поймала её взгляд на себе, и она даже не стала её смущать, сделав вид, что смотрит в совершенно противоположном направлении. Но вряд ли Вера могла обнаружить вдохновение в её глазах: они у Рене были точно не бездонными и не глубокими, а серыми, и из-за того лично ей они казались скорее плоскими. За спиной Веры скатерти и блестящий сервиз. В этот раз ресторан превзошёл сам себя: блюда строились друг над другом в несколько этажей, и даже выше поднимались фруктовые вазы совершенно несъедобного вида, потому что из них торчали павлиньи перья, цветы и пальмы, так что на каждом столе расцветало по роскошному пёстрому кусту. — Твои глаза настолько г-глубокие… — Вера даже заикается от усердства, — что я утонул в них, когда заглянул туда… в первый раз? Но в её глазах, подумала Рене, в них не тонут, в них разве что могут барахтаться как в луже. Она выразительно морщится, и Вера пробует снова: — Я потерялась в твоих глазах, и теперь я тщетно пытаюсь найти дорогу домой? Оттуда? Я тщетно пытаюсь… найти дорогу домой, но я начала путаться в собственных ногах и спотыкаться? — Твои попытки становятся всё более умопомрачительными, но… — Рене честно ей говорит: — Это всё дальше от похабщины, которая нам нужна. — Я почти уверена, что ты можешь очаровать даже носки, но я бы пока предпочла оставить свои на себе. Выражение Рене, когда Вера это выдала, оставалось совершенно нечитаемым несколько мгновений. А потом Рене приставила ладонь ко рту и прыснула. — Нет, пожалуйста… Ты точно пытаешься придумать любовные записки, а не новые способы меня рассмешить?! В первый раз за последние полчаса Алистер, услышав смех Рене, отдалённо напоминающий истерику, оторвал глаза от барабанов и покосился в их сторону. Продолжая отбивать палочками мелодию, которая только ему была известна, он продолжал смотреть на них так несколько минут. Иногда Алистер издавал тихий «гм-м», но этот «гм-м» даже сам он не всегда отчётливо слышал. — Ладно… — Рене перевела дыхание. — Давай здесь просто напишем вот что. «Я знаю, во сколько часов твой муж отходит ко сну. Встреться со мной после полуночи в детской комнате. Я видел, как ты смотрела на меня, когда я поднимался сегодня в курительную комнату по лестнице, не пытайся меня обдурить…» Когда Рене неожиданно стихла, Вера подумала, что эта пауза была намеренной. — … плутовка? — вставила она неуверенно. Рене выпучила на неё глаза: — Что? — Ве-ведьма? Озорница? Развратница? — А-а-а… Ну если ты так хочешь. Я, пожалуй, выберу… нет, я ничего не выберу. — Она наклонилась и принялась писать. — «Не пытайся меня обдурить, бесстыдница»? Просто кошмарно звучит… Ты совсем не из того романтичного типа людей, которые любую нелепицу могут заставить звучать как приторную сказку, — вот, что Рене ей хотелось сказать. Но она не хотела обманывать себя, потому что Вера сама её не обманывала и не пыталась притворяться тем, кем она не была: человеком, который умеет обращаться со словами… Рене у неё хотелось спросить: боже, неужели у тебя никогда не возникало этого жгучего желания что-то записать, свои мысли, что угодно? Эта потребность в том, чтобы писать, преследовала её даже время от времени… Но нет, сама себе отвечает Рене. Слова не нужны тому, кто умеет выражаться и без них. — Можно придумать что-нибудь про еду, — вдруг говорит Вера. — Как кто-то кого-то за завтраком, ну… увидел. И Рене думает, что это не такая уж и плохая идея, если немного этот завтрак поперчить. — Что ты сегодня ела на завтрак? — спрашивает она. — Из необычного только, наверное, апельсины… — Я ела сконы. Это не было необычно, — подумав, сказала Рене, и стала сочинять на ходу. — Я видела, как ты пожирал сегодня за завтраком апельсины. Ты атаковал их, брал осадой, и каждая долька, которую ты клал в рот… словно обещание всех тех вещей, недосказанных между нами. — Рене победно улыбнулась. — Нет, ты права, о еде можно много всякой ерунды придумать. «Я упала в обморок от того, как ты облизывал свою ложку…» Вера озабоченно переспросила: — Апельсины следует есть ложкой? Рене представила себе эту картину. Ей стало не по себе: да, наверное, эту деталь стоило убрать из записки. — Лучше отдельно написать про ложку, да. Молодец, — похвалила её Рене и начала на новой бумажке записывать то, что только что придумала. — Далеко пойдёшь, вот видишь… Я напишу сейчас кое-что очень неприличное про ложку и то, как её облизывают, но я не буду это зачитывать вслух, можно? — Рене заранее решила предупредить её. — Ладно? Спасибо… Она корпела над следующим посланием, выводя в подходящих местах гладкие закорючки. Вера смотрела за тем, какими ладными у неё получались эти буквы. Рене уже предлагала ей самой написать, но Вера замахала тут же руками, испугавшись, мол, что вы. Её почерк был ужасный. Все подумают, что это написал ребёнок. Рене складывала в стопку к камелии записки про апельсины и ложку и начинала писать ещё. Это всё были громкие слова — слова, которые она перекладывала на бумагу. Избитые и громкие — вот, какими они были, потому что каждый день они гремели в каждой книге и у любого на устах, на любом языке, для любых целей… Подобно им, люди, которых воображала Рене, сгорали слишком быстро, совершив свои громкие дела: они томились от желания, они готовы были броситься за борт от охвативших их чувств, они теряли сознание, они метались в горячке, умирали и возрождались, обжигались, тонули — и шли на любые крайности, если дело касалось улыбки, выпрыгивающего из груди сердца, бессонных ночей или уголка кожи, вынырнувшего из-под одежды на несколько секунд. Такими странными были эти люди и любовь, которую они воображали себе ещё более рьяно, чем Рене. Видимо, Рене никогда не полюбила и не полюбит хоть раз так, как это должно быть: она засыпала тут же, стоило только прилечь, с сердцем у неё проблем не было, если только не приходилось бежать, и мысли о самоубийстве её не посещали — точно не о своём. Какая странность, думала Рене, когда двери в зал отворились, и в него медленно вплыл поднос. Однажды Алистер рассказал ей про любовь — но и в его любви не было обмороков, огня и беспричинного удушья. Нет, говорил Алистер, всё бывает не так: ты просто творишь всякие сумасшедшие вещи и сходишь с ума большую часть времени. Но разве это не то, чем они с Рене заниматься всю жизнь, когда они вместе?.. Да, наверное, это что-то похожее. Любить кого-то — это всегда про риск, но никогда — про безопасность… В трезвом уме нельзя остаться, если какой-то человек проживает в твоей голове и заставляет тебя о нём думать постоянно. Рене поэтому всё время казалось, что Алистер тогда описывал их двоих и их отношения. Но она ведь имела в виду другую любовь. Джеймс ставит перед ними бокалы. Рене видит, что это Джеймс, и она искренне удивляется, что это он решил задержаться после того, как закрылась кухня, чтобы принести им попить. — Два мятных джулепа, как вы и просили, и содовая со льдом, — откланивается он, и Рене сдерживается, чтобы спросить, почему у него это так много времени заняло, он листал книжку, чтобы найти рецепт? Даже если это было так; она молча протягивает ему сложенную купюру, которую Рене выудила из своей кучки. — Посиди с нами, — говорит она. — Мы тут развлекаемся как можем. Джеймс подсаживается к ним и со сдавленным вздохом падает в сдвинутое кресло. Лицо Алистера ощутимо вытягивается, когда он замечает, кто это с Рене сидит теперь по правую руку. Рене закуривает и откидывается на спинку. Довольно по-свойски Джеймс берёт вслед за ней оставленную на столе пачку и вынимает одну сигарету для себя. — Мы пишем непристойные любовные записки и хотим подбросить их под дверь или в вещи разных людей, чтобы получился скандал и неразбериха. Вот, почитай про ложку, — Рене пододвинула листок, над которым только что закончила работать. — Хочешь кому-нибудь насолить? Может, тебя кто-то из пассажиров достал, ты лучше всех должен знать, кто этого заслуживает. Джеймс закончил читать записку с совершенно другим лицом, не с тем, с которым начал. Но он быстро пришёл в себя и кивнул: — Да, есть парочка… — Можешь описать, как они выглядят, если не знаешь имени. Я, думаю, пойму. Джеймс задумчиво затягивается несколько раз подряд, выпускает дым тонкой струйкой, которая никак не хотела прекращаться из него идти. — Выглядит как принц, весь такой из себя элегантный и обходительный, — говорит наконец Джеймс совсем без сожаления, — но ведёт себя как отпетый засранец. Вот вам один как пример. Рене быстро схватывает: — А-а-а… И что же он такого сделал? В ответ он небрежно пожимает плечами: — Не знаю. Наверное, не понимает, что не все такие в жизни везучие, как он, и кого-то настигают последствия. О, для Рене вся её жизнь — это череда тех последствий, которых она смогла избежать, и тех, с которыми не справилась. Поэтому Рене вполне понимала, о чём это он говорит. — Последствия, да… — она качает головой. — Жалко, но я думаю, что этому человеку от записки не станет ни горячо, ни холодно. Я бы его наказала как-нибудь иначе. Пожёстче. Вера недоуменно переводила взгляд с Джеймса на Рене и даже не знала, стоит ли спрашивать что-то. Она попробовала джулеп, который, по словам Рене, ей должен непременно понравиться. Его подавали в странном жестяном ведёрке, на самом деле, а не в бокале, как другие коктейли. В рот ей случайно попал кусочек льда, и Вера стала рассасывать его, перекатывая языком, чтобы не было так холодно. Выплюнуть его при всех, верно, не очень хорошая идея. — Пожёстче, — глаза у Джеймса даже загораются, — это как? — Хочешь порезать на кусочки его любимую рубашку? Нет? Джеймс отмахнулся: — Ерунда. Он себе купит пять новых таких. Тоже верно. Рене наклоняется и пишет: «Ты будешь вся изнемогать в моих объятиях, когда я возьму тебя этой ночью… Не томи больше, приходи сегодня в детскую комнату, если хочешь познать мою страсть к тебе. Я буду думать о тебе там всю ночь». Джеймс снимает с шеи свою бабочку и бросает её на стол. Он водит ладонью по шее и нашаривает пуговицы на воротничке. — Господи… — Он мотает головой. — Ужасный выдался день. Так забегался. Вера чувствует себя так, будто в клубах сигаретного дыма она вот-вот начнёт подниматься вверх, к потолку, и завиваться в такие же серые колечки. Этот дым теперь стоит плотной, непроходимой стеной, между ней и остальными. Показывается рука, и эта рука подсовывает ей новый листок. Вера читает и, когда заканчивает, аккуратно кладёт в готовую стопку. — Вы знаете мистера Бика? Он со своей женой на грани развода. Сколько бы я раз к ним сегодня ни подходил, они всё время ругались. — Джеймс показал на записки: — Им бы парочка таких не помешала. — С чего бы им разводиться? — полюбопытствовала как бы невзначай Рене. — Жена почти на четверть века его младше. Хотя по виду как будто на все лет пятьдесят… Не знаю, правда это или нет, но мистер Бик всё время говорил про какого-то её любовника. И ещё он смотрел на меня так, как будто я в центре всех его подозрений. Вера приставила ладонь к губам. — Он оставил чаевые? Джеймс фыркнул: — Какое там… Они были так заняты друг другом. Рене всё прекрасно понимает. И она пишет: «Я молюсь на тебя и твои изгибы. В последний раз, когда ты убежала от своего старика, было так жарко, что я слизывал капли пота с твоей спины, с твоего роскошного тела… Ты должна принадлежать мне этой ночью. Молю, я буду ждать тебя в детской комнате, готовый к тому, чтобы разорвать тебя». Рене без объяснений подаёт ей и эту записку. Вера послушает читает её. — Что случится, если они все столкнутся друг с другом ночью? — спрашивает она. — Конец света. — Рене ей тихо улыбается. — Как тебе джулеп, прелесть, правда? На её пальцах уже отпечатались чернила. — Никому не рассказывайте, — решил признаться вдруг Джеймс, — но я отхлебнул пару раз из бутылки, пока готовил вам коктейль. — И как тебе? — Вкус? Не помню… Сейчас — очень хорошо. Рене пишет: «Ты обронила свой носовой платок. Я покрывал его поцелуями, пока он совсем не стал мокрым». Вера берёт записку двумя пальцами и спрашивает у неё: — Неужели кто-то в это поверит? Рене заверяет её: ещё как, ты себе даже не представляешь. И пишет: «Твои лодыжки сводят меня с тех пор, как я увидел их в Лондоне. Будь моей. Покажи мне свои лодыжки снова». И пишет ещё: «То, как ты намазывал на тост масло, это было очень непристойно. Сделай это со мной. Сегодня — или никогда». Джеймс за ними следит. Но в конце концов не выдерживает: — Вы хотите, чтобы записки получили все пассажиры? Сколько можно. И Рене пишет ещё: «Он признаётся тебе в любви и в то же время, по ночам, он вытворяет ртом со мной такие вещи на палубе… Боже, да я никогда не видела людей глупее, чем ты». — Это что-то новое, — верно подмечает Вера. Рене отрывает голову, чтобы выкрикнуть: — Дорогой! Мне кажется, ты что-то выдохся! Я не слышу, как ты играешь. Алистер с утроенной силой начинает бить по тарелкам и в барабан. — Да-да, вот так. — Она машет рукой ему, как это делает королева, когда объезжает свои владения, с бесконечной щедростью и высокомерием. — У нас концерт через час, ты должен быть готов! — Концерт? — Джеймс, только закрыв глаза, снова их открывает. — Правда, что ли? Рене снова заносит ручку над бумагой: «Наш вчерашний вальс — это всё было просто репетицией… Этой ночью давай танцевать вальс совсем иного рода». Вера принимает записку одну за другой. Алистер устаёт и откладывает палочки. Небольшой перерыв — это он себе может позволить, и он так и заявляет, когда подходит к столику. — Можно мне тоже сигаретку? Спасибо. Вы так мило о чём-то болтаете. — Алистер в качестве приветствия делает ему кивок головой. — Привет, Джеймс. Как поживаешь? — Джеймс скривился, отвернувшись от него. — Я тебя видел утром за работой, но ты убежал быстрее, чем я успел… Пока Алистер разговаривает, Рене отвлекается и пишет: «Когда ты играешь, я жалею о том, что не могу лишиться памяти и забыть всё. Кто я, кто ты. Мне иногда так хочется, чтобы эта музыка разрушила меня…» Она переворачивает лист бумаги и виновато смотрит на Веру. Она берёт затем новый и пишет опять: «Я хочу слушать тебя, слушать и никогда не спать. Ты об этом даже не подозреваешь. Ты ни о чём не подозреваешь, и это самая худшая часть. А я даже не знаю, как признаться тебе в этом». Алистер касается её плеча и наклоняется, чтобы спросить: — Как у вас тут дела? Всё получается? И Рене пишет: «Если бы кто-то узнал, как много я смотрю на тебя, мне бы пришёл конец, это точно». Алистер переходит на шёпот: — Не дай боже вы обсуждали меня. Я всё видел. Рене прячет ладонью то, что только что написала, и чернила размазываются в нескольких местах. — О чём ты таком говоришь? — Она ему снисходительно улыбается. — Не понимаю… Вера машинально берёт одну записку за другой. Даже те, которые Рене отложила в сторону, повернув пустой стороной. Она читает размазанные по бумаге чернила. — Эти, — Рене вынимает листок у неё из рук, и Вера поддаётся, — черновики. Я их выброшу. Ну, как тебе остальные? Алистер шумно поднимает за них стакан с содовой. Когда он стряхивает пепел с сигареты, та падает прямо на пододвинутое для этого дела блюдо. — Вера, если можно, я бы тебя позаимствовал ненадолго… Мне нужен аккомпанемент, — обращается к ней Алистер, — и раз Рене отлично справляется тут сама… со своими кознями. Вера привстаёт со стула и говорит Рене: — Нет, они правда хорошие. Я много что вижу и замечаю… — Она задвигает стул и, не глядя, говорит ещё: — Я просто об этом не рассказываю, мисс. Но если хотите… мы можем об этом поговорить. — Аккомпанемент? — Джеймс довольно хмыкает. — Да кто угодно может долбить по тарелкам… — Ты тоже можешь пойти со мной, покажешь. — Алистер кладёт руку позади него на спинку стула. — Ну что? Рене смотрит на то, как они от неё удаляются. Она снова перечитывает то, что написала, и теперь, чтобы точно никто не догадался их прочитать, последние две записки комкает до состояния маленьких шариков и кладёт в свой подтаявший джулеп. Бумага быстро намокает, и, размешав коктейль, Рене сама из него отпивает. А потом приставляет его к горящим щекам поочерёдно, чтобы немного охладиться. Вера садится за рояль и расправляет струящийся зелёный бархат. И она извиняюще оглядывается, словно хочет сказать, мол, мне жаль, что так вышло, мне надо отойти, раз во мне кто-то нуждается. А ты сиди и гадай там себе, Рене, о чём это мы только что поговорили. В воздухе стало одновременно столько загадок и недоговорённых фраз. Но загадки легко решаются, когда вы остаётесь наедине. Через какое-то время, ровно в полпервого ночи, они сидели, как это называла Рене, в засаде, и пока прятались в комнате, предназначенной для детей и для их размеров. Точно посередине ковра стояла деревянная лошадка, и Рене, оседлав её с одного бока, выжидающе раскачивалась. Лошадка не сдавалась, хотя вес взрослой женщины — это куда больше, чем вес одного или двух детей, совсем малышей, которые тут обычно бывали. В детской комнате совсем не было места прятаться, но они придумали пододвинуть один из диванов так, чтобы успеть за него забежать. Можно было, кроме того, использовать шкаф с книжками и игрушками, но Рене решила, что это куда вероятнее, что кто-то решит заглянуть за угол шкафа, чем за диван. Они не принесли свечей и не зажигали свет, поэтому до каких-то пор они находились в безопасности. Вера не верила, что кто-то придёт. Рене её успокаивала. Даже несколько человек — это уже победа. Разъярённая толпа обманутых людей — этого точно с ними не случится… — Пустовато здесь как-то, — заметила Рене и наклонилась, чтобы похлопать по месту на ковре рядом с собой. — Я бы тут ребёнком от скуки всё перевернула… Вера подняла с пола куклу, которую она случайно не заметила в темноте. Она поднесла её совсем близко к глазам, а потом села там, куда ей Рене показала. — Что мы скажем, если не успеем спрятаться, и кто-то в это время войдёт? Рене искренне хотела бы знать, что ответить на этот вопрос. Она обычно выдумывала хорошие отмазки тогда, когда ей становилось очень страшно. Поэтому она и надеялась на то, что в крайнем случае они будут придерживаться именно этого плана: Рене пугается и спасает себя и всех той ерундой, что из неё вырывается в минуту стресса. — Скажем, — говорит она тогда, — что мы хотели почувствовать себя как дети. Да и над нами лестница, — Рене показала на потолок, — мы точно услышим шаги. Послушай… Тебе так нравится эта кукла? — неожиданно для себя спросила Рене, хотя ей не совсем этот вопрос задать хотелось. Вера всё крутила в руках эту разодетую куклу с чёрными локонами. Или не чёрными, может быть, они бы всё равно не увидели. — Забери её, — посоветовала Рене. — Какой-нибудь ребёнок и его мама с ума сойдут, пока будут искать пропажу. — А зачем им сходить с ума? Рене совершенно не знала. — Ладно, я вот что хотела у тебя узнать. После того, как мы тут закончим… — Рене повела рукой по гладкой деревянной гриве своей лошадки. — Наверное, спать пора будет, да? Ты уже устала… Вера сводит и снова разводит игрушечные руки куклы. — Да, — соглашается она тогда, — это было бы неплохо. Можно будет пойти спать. — Ты планируешь возвращаться обратно к остальным горничным? Ну… — Рене смутилась. Ей так проще было бы ощущать сейчас страх, не смущение. — Куда тебе ещё идти, понятное дело… просто… Не хочу навязываться. Но если ты не хочешь больше там находиться или ещё по каким-то причинам… Рене не сомневалась, что Вера уже догадалась, к чему она клонит. — Можешь остаться у меня этой ночью. И следующей. Вообще сколько угодно можешь там времени проводить. В конце концов, это я виновата в том, что ты потеряла работу… Рене виновата была в этом совершенно точно, но она просто не хотела создавать впечатление, что её эта вина настолько гложет, что она готова ради Веры на всё, лишь бы всё исправить, и это чувство — единственная движущая сила. В их каюте было столько места… И они и так проводили столько времени вместе, неужели непонятно? Когда Рене слышит её «хорошо» и, следом, поспешное «спасибо», она закрывает глаза и одними губами шепчет что-то. Никто не сможет уже узнать, что. Ей хочется дать Вере всё. Потому что меньшего она не заслуживала: коморки для трёх других горничных, грязного белья, скудной оплаты, недобросовестных и злых людей. И если бы Вера ей это позволила, она бы исправила всё из этого. Ей просто нужно время… Рене боялась предложить сейчас ей что-то такое, о чём может потом пожалеть. Вдруг это слишком рано? — Я рада, — обронила всё-таки Рене, — что ты согласилась, несмотря ни на что, провести этот день со мной… Как и все остальные. Вера качает головой. Или это просто Рене так кажется, потому что она то и дело нервно отрывает пятку от пола, и игрушечная лошадка водит её в такт то немного вверх, то немного вниз. — Хочешь провести со мной таким же образом завтрашний день? — в надежде попросила она. — Я имею в виду… Мы не должны делать то же самое. Просто проведём его тоже вместе. Всё, что Рене готова снова услышать, это «хорошо» или «спасибо» или что угодно другое, что Вера могла ей ответить в этом роде. Не чувствует ли она, наоборот, что должна это всё время разделять с ней? Если она вдруг от чего-то когда-то захочет отказаться, объявит ли она об этом прямо так, как есть? Вот только как… как это было выпытать, как верно задать тот самый вопрос? Или же их следовало задать несколько, — Рене не знала всё равно. Эти «хорошо» или «спасибо» больше не звучат от Веры. — Я хотела бы того же, — тихо говорит она. Рене так жаль, что она не может разглядеть её лица, сколько бы ни всматривалась. Она выдыхает: — Это хорошо… Спасибо. — Рене саму себя кусает за язык. — Я боялась, что ты вдруг откажешься. А я не пойму, правда ли ты хочешь меня никогда больше не видеть или это всё твоя скромность, не знающая границ, и мне надо тебя упрашивать. Рене слышит её слабый, но настоящий смех. Они играли музыку вместе, вдвоём. Но почему-то изъясняться всё ещё приходилось с трудом. Рене вспомнила, как они выбирали в коридоре каюты, подсовывали подходящие записки под дверь, стучали и бежали что есть мочи до следующей двери. Иногда не стучали. А иногда и не подсовывали ничего. Они ходили босиком, сняв туфли, чтобы никто точно не услышал их топот… — Я уже уснула один раз с вами в одной каюте, — напоминает ей Вера, — и ничего. Я просто притворюсь, что так случайно вышло… — И я притворюсь, — подхватывает Рене, — даже если это повторяться будет снова и снова. А сама передразнивает свои собственные слова, прокручивая их в голове, пока они не лишатся всякого смысла. — Ладно… — снова начинает Рене после недолгого молчание. Ей нужно собраться с силами. — Тогда я спрошу ещё вот что. Что это значит… что ты всё видишь, но ни о чём не рассказываешь? Рене теряется — уже только от одного того, что она говорит. И Вера, должно быть, теряется тоже и вообще сама не в себе, но у неё это выходит вполне уверенно, когда она отвечает ей: — Но это моя привычка — подмечать всё, мисс… Если вы меня прямо спросите о чём-то, я буду честной с вами. Нет, так дело не пойдёт, думает Рене. Это было бы слишком просто. — Я тоже вижу, что ты зовёшь меня «мисс», когда вокруг другие люди, и зовёшь только по имени, если мы одни в комнате и нас никто не может услышать. Она вспоминает ещё, как Вера за неё держалась на палубе — так, что Рене не могла угадать, боялась ли она того, что Рене свесится через перила и упадёт, или боялась за свою жизнь больше. Ветер трепал их что есть мочи, пронизывающий и лишённый всяких манер. Океан оставался по-прежнему неспокойным, и иногда, когда их подбрасывало немного вверх, Рене чувствовала, что Вера сильнее впивалась в неё руками. Она попробовала закричать и сказать ей что-то про перила или про то, что они в безопасности, но у Рене просто не хватало сил быть громче, чем эта стихия. Как хорошо, что здесь, погребёнными под несколькими уровнями палуб, они могли позволить себе не кричать. Поэтому Рене спрашивает её: — А сейчас — кто сейчас с нами в одной комнате? Никогда нельзя быть уверенным до конца — вот единственная правда. Кукла в руках Вера замирает. В следующий раз, когда она начинает двигаться, Вера кладёт её на пол рядом с собой и придаёт её игрушечным рукам и ногам ту же позу, в которой она нашла её. — Если честно, — произносит Вера, — не знаю. — А когда ты обо мне думаешь, — всё не отставала Рене, — про себя, в голове, как ты меня называешь? По имени?.. Только не говори, что ты тоже думаешь не словами, а музыкой… Вера прыснула. Рене самой стало даже немного смешно от таких предположений. Может, в этом и не было и никакой потайной шутки, но улыбка просто слишком часто показывалась у неё на лице, когда она разговаривала с Верой или говорила — о ней. Рене зато сама о себе знала очень хорошо, что стоило только имени Вера в её голове промелькнуть, как тут же хотелось улыбнуться. — Это хотя бы объяснило, почему ты так плоха оказалась в том, чтобы выдумывать непристойности… — не удержалась она. — Просто удивительно. Особенно та фраза про носки… У меня всё ещё мурашки по коже от неё. — Стоит ли мне извиниться за то, что я вас заставила так громко смеяться? — Да, — попросила Рене, — потому что долго ещё не смогу оправиться… Рене всё шутила, но, как оказалось, на самом деле никому, кроме неё, смешно не было от носков. Когда Рене эту шутку пересказала Алистеру, он даже не удосужился поморщиться или любым другим образом показать, что это совсем ему не нравится. Он так ей и сказал, что их обеих нужно арестовать и поместить под суд, желательно в раздельные помещения, за такое. Вера молчит некоторое время, прежде чем говорит ей: — Это не то, что мне совсем нечего сказать… У меня в голове много мыслей. И музыки, — добавляет она, как будто очень хочет доставить Рене удовольствие. — Скорее, я боюсь ошибиться и сказать что-то такое, о чём я пожалею потом. — О чём же? — Рене удивляется. — Мы просто сочиняли всякие глупости и… Вера перебивает её чуть с большей настойчивостью, чем обычно: — Когда вы написали те записки, я прочитала их, — она спрашивает, — разве вы не пожалели? Вы не думали о том, что надо было не писать их? Или лучше спрятать и убрать со стола? По правде говоря, Рене прекрасно её понимает. Но она не жалела о том, что сделала что-то не так. Хотя она поступала всё время именно так, как это не нужно было… — Нет, наверное. — Она обдумывает всё ещё раз хорошенько и говорит: — Я почувствовала даже облегчение, что мне не пришлось это произносить вслух. Уже сказано так много, что Рене думает, что если она скажет ещё и это, то будет совсем не чересчур. Это будет очень плохо — и всё ещё много, но… Но Вера её хватает за руку. Рене успевает подумать: боже мой, как это происходит всё быстро, неужели ей нужно так спешить? Вера почти опрокидывает её на пол, и Рене глухо стукается коленкой по ковру. Потом она понимает, что Вера в панике не оттого, что Рене намеревалась сказать, а оттого, что она что-то услышала, что не должно происходить прямо сейчас, в эту минуту. Рене подскакивает и вслед за ней укрывается за диваном, просачиваясь в щель между ним и стеной. Здесь даже не пыльно — и она чувствует себя вполне хорошо на корточках. — Идёт? По силуэту её головы Рене угадывает, что Вера ей только что кивнула. Она замолкает. Минута, вторая — и что Рене, что дверь, — они все молчат. Рене напрягает слух изо всех сил. Если бы слух умел болеть, то он обязательно на четвёртую минуту это сделал. Ей больше не удобно и не легко держаться так в этой странной позе, присев на собственные ноги и зажав их в узком пространстве, которое пришлось поделить с кем-то ещё. — Тебе точно не..? Вера истошно шепчет над самым её ухом: — Почему вы написали, что вам конец? — В смысле? — Если бы кто-то узнал, — поясняет Вера, — сколько вы на меня смотрите. Рене присаживается на собственные пятки и поднимает голову. Всё равно они в комнате одни, кто пока их увидит. — Так почему? — снова шепчет Вера. — Мы ничего плохого не сделали… Ничего предосудительного. — Да, — соглашается с ней Рене, — но мы можем. В любой момент. И сразу после этого… Она намеренно не закончила говорить. И тут-то и услышала шаги: грузные, ёмкие. Кто-то не крался, но явно шёл осторожно, рассчитывая каждый удар обувью по полу. Страх подступил к горлу. И вместе со страхом Рене сглотнула горьковатый привкус… нет, она не знала чего. Чего-то, что в её рту уже сегодня было. Или вчера. — И если это произойдёт, то вы об этом пожалеете? Рене уже плохо понимала, что происходило между ними, что происходило за дверью. Намеренно ли направлялся кто-то сюда? Или просто проходил мимо? Кроме того, Рене совершенно не понимала, того ли человека услышала Вера, когда потянула её за собой. — Рене… Она почти слышит, как двигаются её губы. Как проходят этот путь и наконец расслабляются в уголках… Рене поворачивает голову. — Рене, ты мне не ответила. Её сердце разрывается об одной мысли о том, что она никогда больше не хочет жалеть. Рене готова заплакать, так сильно она об этом мечтает в эту минуту. Последствия — почему их просто не может не быть? Рене не переживёт, если что-то подобное произойдёт во второй раз. Но что произойдёт? В прошлый раз ничего не случилось. Рене даже не наступил конец… — Нет, — говорит Рене, и это самая сладкая ложь, на которую она способна. Самая отпетая, подслеповатая… Рене сходит про себя с ума и вопит и от того, как все эти чувства её разрывают, и шепчет опять, быстрее, пока она не передумала: — Ты мне очень нравишься. Не знаю, как я об этом буду жалеть. Просто не знаю. Звук открывающейся двери ни с чем перепутать. Даже если он очень тихий. Даже если человек, который хочет войти, почти крадётся на цыпочках и нажимает на эту проклятую ручку чуть ли не вечность. Блёклый свет по дюйму начинает ползти по полу, потом перебирается на стены, и Рене впервые замечает, какие красивые на них обои: все разукрашенные, похожие на сказочный лес. Она хочет себе такие обои в спальню… Рене без задней мысли давит на Веру плечом, чтобы та тоже сама пригнулась. Их губы — должно быть точно, что это именно губы — встречаются. И Рене долго пытается понять, как это получается. Потом Вера нажимает на её губы сильнее, и Рене решает, что это всё-таки было нарочно, а не просто случайность, и она решает, что это поцелуй. У неё проносится ужасная мысль о том, что ещё чуть-чуть так — и она грохнется, — но к тому моменту Вера уже успевает отстраниться от неё. Рене всеми руками и ногами держится за пол и за стенку и просто молится о том, чтобы не упасть. Или по крайней мере сделать это без единого звука, как будто её тут и вовсе нет. По правде, хочется ей демонстративно громко признаться всем вслух, ей уже больше не интересно, что кто-то повёлся на их записки и пришёл на свидание. Рене, если честно, всё равно. Пускай так, как он зашёл, то так отсюда и выйдет. Через дверь. Потом, когда они снова останутся одни, Рене хочет повторять, пока ей не станет плохо, всё то же самое. Вера, Вера, Вера, ты мне так нравишься. Если она пропоёт её имя как песню, сколько раз Вера это сделает с ней? Когда комната опустела — на первый взгляд, потому что Рене и Вера ещё в ней находились, — и источник света так же медленно проплыл по стенам и ковру к дверному проёму, Рене выглянула. Глаза недолго привыкали к темноте; и как только она убедилась в том, что рядом с ними никого больше не было, Рене дала разрешение шептать. — Хочешь убраться отсюда? Она встаёт и начинает отряхиваться. Вера медлит, но тоже в итоге поднимается и вышагивает из их убежища. Она подаёт Рене руку. — Да, пожалуйста. И они делают всё возможное, чтобы не оказаться вновь запертыми в детской комнате вместе с каким-нибудь озабоченным пассажиром, которого они посмели разыграть. Одного такого раза уже хватило, и бог знает, кто может нагрянуть следующим. В каюту Рене впускает Веру первой и затворяет за ней дверь. — Подожди пока тут, — говорит она и ставит недалеко от двери свои туфли. — Мне нужно кое-что проверить. Я быстро. Интересно, думает в то же время про себя Рене, а что обычно следует делать потом? Кто-нибудь знает? Рене наклоняется над постелью и начинает прощупывать простыни. Она быстро таким образом находит спящего Алистера и наталкивается то ли на его руку, то ли на его ногу, которые явно нельзя спутать ни с чем другим. Рене с досадой кусает губы и пытается думать, думать… Ничего хорошего ей не приходит всё равно. Может, Вера знает, что делать. Потому что если нет, то Рене ещё в большей беде, чем обычно. — Алистер уже спит, — вернувшись, сказала Рене. — Поэтому надо тихо… Пойдём, я отведу тебя в ванную. Ты не против, если я дам тебе, во что переодеться? Рене выпаливает это так быстро, что у них даже не остаётся времени на то, чтобы понять, что это должно значить, и посочувствовать. Она заводит Веру в ванную комнату, а сама подходит к шкафу с развешенной или сложенной в ней одеждой. В темноте Рене безошибочно научилась находить руку Веры, но не определять, где лежала её пижама или пижама Алистера, где ночные сорочки, где халат. Всё для неё, сколько бы она ни перекладывала и ни брала в руки, казалось единым. — Вот пижама. Я утром посмотрю, что тебе можно подобрать более подходящее, но пока так… — Рене отдала ей комплект, в котором она сама вчера проснулась. — Я в нём, если честно, спала один раз… Но в остальном он совершенно чистый. Вера держит на вытянутых руках пижаму. Кожа Рене ещё помнит ощущения этой гладкой, шелковистой ткани на себе, и она втайне радуется, что Вера тоже может теперь трогать все эти приятные и дорогие вещи и даже одеваться в них. Мысль о том, что она может поделиться с Верой такой мелочью, почему-то ей придавала вдохновения. Так было хорошо, что они снова могли смотреть на друг друга при свете. — Это же ничего, что.? — Нет-нет. — Вера замотала головой. — Всё хорошо. Спасибо… Она снова ожила и стала разворачивать свёрнутую пижаму. — Ой, и ещё… — Рене поняла, что из неё гостеприимный хозяин такой себе получался. — Конечно, если хочешь, можешь сейчас помыться. Вот ванна… Я просто сама бы это сделала, но я так устала, что как-то уже наплевать. Ты… ты просто скажи, и я выйду. Рене сказала это и с усилием прогнала назойливую мысль о том, что они бы в этой ванне вдвоём поместились. Но если она Вере такое предложит… Рене на неё взглянула. Да нет, Вера вряд ли была похожа на человека, который придёт в восторг от её идеи. Она бы никогда, наверное, не… — Утром тогда. — Вера ей кивает. — Поможешь с застёжкой? — Да, конечно. — Рене спохватилась и отвела глаза. — Если что, все полотенца твои, бери любое мыло… Когда хочешь приходи и пользуйся, даже если я ещё спать буду. Рене бормочет всякое, а сама ведёт неравную борьбу с платьем на её спине. Но у неё всё-таки много опыта, хотя куда чаще Рене приходилось снимать что-то с себя. Вера благодарит её сухим кивком и отворачивает от себя кран. Рене стоит в замешательстве над ней, пока Вера умывается, а потом догадывается, что, чёрт, ей самой бы одеваться и раздеваться в это время. — Подожди… Рене с трудом подавляет желание вздрогнуть, когда Вера касается её холодными и мокрыми пальцами. Знает ли она, что горячая вода к ним тоже проведена или.? — Всё, теперь можно. — Вера её отпускает. — На мне ещё корсет… — Корсет? Рене стягивает с себя платье и показывает ей, что она имела в виду. — Ну, не совсем, просто тут тоже на корсаже дурацкие крючки. Я сегодня при полном параде… — Она нервно смеётся. И там, наверно, куда Вера кладёт свою ладонь, этот смех можно прощупать сквозь кости. — Всё? — Да, спасибо… Вера отворачивается к раковине. Какая, должно быть, странная эта сцена со стороны. Рене очень быстро расправляется с остальным, ныряет в ночнушку и просовывает руки сквозь лямки. Её лицо, наверное, в полном беспорядке, и ей бы тоже не помешало умыться. Вода прекращает журчать. — Красивое. Рене всё-таки вздрагивает. — Ты о чём? — Это, — Вера показывает на пижаму, — и вообще все эти вещи… Я не думала, что женщины носят такие теперь. Вера пропускает её к раковине. Расстёгнутое платье уже лежит на её плечах, и Рене вдруг замечает, что у неё совсем больше ничего под платьем не было, никакого белья. А так разве… носят теперь? — Я… я без понятия, — сглотнув, сказала Рене. Вера задирает полы платья и запускает под него руки, чтобы, наверное, найти пояс для чулков и расстегнуть его. Рене лучше отвернуться. Она зажмуривается и очень строго плещет себе водой в лицо. Но даже холодная — она нисколько её не отрезвляла. Странные образы и мысли всё равно лезли в голову — те из них, что она не просила. И как бы она ни старалась, волей-неволей всё равно замечаешь, когда кто-то с тобой рядом ставит поочерёдно ноги, чтобы снять чулки, или раздевается. Рене вытирается полотенцем и, пока Вера её лица не видит, гадает, что вот сейчас. Сейчас точно чья-нибудь маска соскользнёт и расколется наспех… — Рене? — Она зовёт её точно так же, как тогда. Рене убирает полотенце. — Да? Вера складывает своё платье в руках, уже переодевшись. — Можешь выйти на минуту, если ты закончила? Я хочу сходить в туалет. Рене себя сейчас задушит голыми руками. Она приказывает больше себе не пялиться. — Боже. Да, прости. Я уже ухожу. Пойду подвигаю Алистера с кровати. Она захлопывает дверь ванной и прижимается к ней спиной с горящими от стыда щеками. Легко было Вере это говорить… И чтобы как-то справиться с перенесённой неловкостью, Рене всю себя вкладывает в то, чтобы заставить Алистера подвинуться. Потому что самой сдвинуть всю массу его роскошно длинного тела ей было не по силам. Алистер уже знает, что ей нужно, и прямо во сне начинает перемещаться на край кровати, свешивает с него ногу. Рене злым шёпотом отчитывает Алистера за то, что он опять развалился и не подумал о ней, но Алистер вряд ли что-то из этого уже услышит. Ванная немного притворяется. Рене успевает поймать её бледное лицо, прежде чем Вера выключит свет в комнате. Она уже лежит, подложив под голову ладонь, и смотрит, как Вера в нерешительности подходит к постели. — Ты всё? — Ага. Рене хлопает перед собой. — Ложись. Смотри сколько я отвоевала места. Чтобы Вера смогла вытянуться, ей самой пришлось вжаться спиной в бок Алистера. Но Вера как будто бы не ценила всё то пространство, что Рене ей предоставила: она вплотную к ней пододвинулась, когда легла. Но теперь — что же теперь делать… — Спокойной ночи, — говорит ей Вера. Теперь, понимает Рене, остаётся только закрыть глаза и спать. — Расскажешь, если вдруг я начну говорить во сне, о чём это было? Вера делает отрывистый вздох. Может, она засмеялась. — Хорошо, — обещает она, — я расскажу.