Друг молчаливый расстояний премногих

Ночь напролёт ей снилась какая-то ерунда. Ей снились лодки, проплывающие по ней, и корабли; ей снилось, что она умеет плавать, но Рене едва ли оказывалась в воде так далеко от берега и так близко — ко дну. Её повсюду держала тина: она думала, что тина должна быть зелёной, но эти водоросли казались почти бурыми, грязными… Знакомые люди просили её пройти за собой. Рене хотела повиноваться, но крупные жемчужины всё время рассыпались, и она ползала по полу, на коленях, чтобы их собрать. Жемчужины сплошь были в какой-то слизи. Рене ползала по земле раздетой, и эта слизь каплями стекала по ней и собиралась в лужи. Она проснулась, и первым делом она почувствовала запах сливок — и еды, которую Алистер поставил перед ней на подносе. Пахло слишком хорошо для того, чтобы помнить свой сон — и поэтому Рене проснулась в хорошем для себя настроении. — Расскажи мне… — Алистер дождался, пока Рене закончит с потягиванием и сядет на кровати, чтобы всучить ей в руки уже остывшую чашку, — с каких пор моя пижама так чертовски хорошо сидит на тебе? Она оказалась надета на тебя по случайности? Рене догадалась теперь, по какой причине рукава ей мешали как следует взять чашку. — Если даже и случайность, — она от души зевнула, не потрудившись о том, чтобы закрыться рукой, — то что тогда? Она неожиданно перестанет мне идти? Алистер чему-то очень бурно обрадовался. Он упёрся руками в матрас и наклонился над Рене, чтобы чмокнуть её в макушку. — Обожаю тебя. Макушка, которую Алистер примял только что вытянутыми в трубочку губами, была безусловно светлая и обещала всем своим видом разного рода чудеса света, которые могли в ней родиться. Рене плотоядно впилась в ближайшую к ней булочку. Потом она закатила глаза — и этим было всё сказано. — Уфрах шэкхмр дэм мгх увлубу эмом, м-м-м… — Что? Рене прожевала и сказала ещё раз: — Ты даже намазал её для меня клубничным джемом. — Ничего у них так получается, да? — подхватил Алистер. — И джем ничего, и выпечка свежая… Алистер, спохватившись, сделал смешное лицо и сказал: — Пять кондитеров и четверо пекарей на лайнере. Как я мог забыть. — Это ты сейчас кого-то передразнивал? — Даже не знаю, как ты догадалась… Рене, притупив немного свой голод, взяла чашку в одну руку, а другую вытянула над одеялом, чтобы получше рассмотреть рукав. Ей было неизвестно, почему из всей чистой одежды она предпочла именно пижаму Алистера, которая, должно быть, висела в ванне и дожидалась его. Лёжа в кровати Рене ещё не слишком было понятно, чем ощущения в мужской пижаме отличались от ощущений в женской одежде, но она уже чувствовала, что двигать ногами стало если не просторнее, то куда интереснее. Ими захотелось — впервые в жизни — по-настоящему двигать и смотреть, насколько далеко те смогут зайти. Когда левая коленка Рене врезалась в Алистера, она решила ненадолго приостановиться. Эта коленка как раз находилась в поисках того угла, под которым она не сможет развернуться. — Можно я оставлю пару булочек для Веры? Вот эти последние… Алистер закатил глаза. Он сделал это специально так выразительно, чтобы Рене это заметила и прониклась. — Вот так ты обо мне, оказывается, думаешь. — Алистер цокнул языком. — Я попросил приготовить и принести завтрак ей в палату. Что-нибудь, что подходит для болеющих людей. Но чтобы это имело вкус. — Тут он осёкся и всё-таки решил признаться: — Я возможно сказал, что это очень важно и что там лежит моя… гхм. — Твоя.? Мама? Твоя любимая кузина Констанс? — Ты там лежишь. Рене от этой новости в восторг не пришла, но и причин расстраиваться она не увидела. — А как я так могу находиться в двух разных местах одновременно? — Вот я не знаю. В общем, доедай. Мы сходим её проведать, когда ты закончишь свой завтрак и ещё тарелку оближешь. Рене вспомнила, что почти так же она уговаривала Веру поесть вчера ночью. И это хорошо, что она об этом вовремя вспомнила. — Мне столько, — говорит Рене, прежде чем хлебнуть ещё из чашки, — тебе нужно рассказать… И примерно столько же — столько должен рассказать ей Алистер. Можно делать это по очереди и давать друг другу знак: ну, теперь время твоей истории. Но Алистер предпочитал поступать так: вставлять в самые неподходящие моменты новости, о которых ему не терпелось рассказать. Или которые вылетели у него из головы, и теперь, когда Рене вспомнила, что, например, они с Верой спускались в трюм, чтобы поиграть ночью на пианино, и угадай, кому это пианино принадлежало очень много лет назад, Алистер с готовностью, как будто этого он только и дожидался, выдал, что его приглашают в покер сегодня вечером, вот скукотища, генерал Финч намеревается взять с собой в качестве аксессуара супругу и дочь, похожую на моль. Её, то есть блёклую дочку, как нарочно заставляли одеваться во всё бесцветное, и, по слухам, её однажды застали с конюхом, тычущимся ей в… — В покер? — Рене не стала дослушивать. — А мне можно кого-нибудь обыграть на деньги? — Тебе можно всё, — обрадовался Алистер, — особенно если ты дурака обведёшь вокруг пальца. Как в прошлый раз, когда ты заработала нам тысячу фунтов. Рене скромно потупила глаза. Она любила, когда Алистер её хвалил за очередную беспардонную глупость так, будто она самостоятельно придумала и разыграла аферу почище ограбления банка. — Ах, — она вычурно отмахнулась, — я просто жду подходящего момента, когда можно будет ущемить их гордость, и предлагаю баснословные суммы… Для этого даже не нужно уметь играть. — Но я всё никак понять не могу… Рене зачерпнула ложкой джем, расправившись с последним ломтиком булочки. — Что? — Почему вса юные дамы постоянно что-то проделывают с конюхами… Или это конюхи проделывают с ними, но почему именно этого рода занятие? — Алистера глубоко тронула это тема. — Наш конюх никуда не годился для такого… он ещё и был глуховат. А ваш? Рене неопределённо покачала головой. Алистер всё время забывал, что конюха у них не было, как и лакея, как и управляющего имением, как и экономки. Рене видела, как это устроено в чужих домах Европы, но помочь с ответом Алистеру так, чтобы ему этот ответ понравился и показался достаточно убедительным, она не могла. — Нет, ну… — Алистер в порыве чувств снова над ней наклонился. — Не могу удержаться. Ты чем-то особенно вкусным сегодня пахнешь. М-м-м… — Я не душилась, — сказала Рене. — Нет, нет, я не об этом… Земляникой, что ли, такой простой запах. Она едва ли нюхала в жизни настоящую землянику. Но почему-то всё равно ты сразу понимаешь, какой это должен быть у неё запах: очень деликатный, свежий, гладкий. Когда Алистер отстранился, надышавшись ей сполна, Рене решилась: — У меня вопрос для тебя. Только отнесись к нему серьёзно, я всю ночь об этом думала… Алистер успокоился и сел, сложив длинные руки перед собой. Рене хотелось бы это подать иным образом, но она уже начала не так. Внутри стремительно росло желание, как делают незрелые дети, натянуть одеяло на голову и сбросить поднос на пол. — Что это… что тебе больше всего нравится, когда ты вместе с другим человеком? Ну… не лучшая часть, а просто… — Рене ожидаемо смутилась. — Я тебя уже давно об этом спрашивала. Ты понял, про что это я. Алистер понял. Он смеялся глазами — но не над ней. — Ты спрашивала, а я говорил тебе, что то, что нравится мне, необязательно должно тебе понравиться. Рене надулась. Её это вообще не устраивало. — Зато, — произнёс он уже с откровенным смехом, — я, кажется, догадываюсь, что нравится тебе… — Ты-то откуда знаешь? — с подозрением спрашивает его Рене и уже готовится на его гадости реагировать. Страшным шёпотом Алистер говорит: — Поцелуи в шею… и… и… Рене не желала слушать часть с ниткой жемчуга. Она сделала вид, что намеревается бросить поднос, но Алистер вовремя за него схватился и даже удержал в естественном положении чашку. — Всё, — обещает ему злорадно Рене, — я иду собираться. Она спускает ноги с постели на пол. Из-под длинных штанин медленно и неохотно высовываются сначала её пальцы. Алистер, убрав с кровати поднос, сгребает Рене к себе и шумно вздыхает. — Когда они прижимаются лицом к паху, — говорит Алистер, — или просто кладут голову на живот, и вы так лежите… Не знаю, почему-то это всегда ощущается как-то по-особенному. Будто никто не заставляет вас это делать, но вы сами… Он не закончил говорить, а только затих на полуслове. Рене подождала его немного: вдруг Алистер что-то вспомнил о обдумывать теперь, рассказать ей об этом или нет. — То есть это… самое приятное? — уточнила она на всякий. — Да нет, — Алистер, опомнившись, снова взял поднос в руки и стал собирать блюдечки и чашки вместе, — оно просто морально как будто тебя поддерживает… Самое приятное во всех остальных местах, но оно для тебя, боюсь, — Алистер прочистил горло, приставив кулак к губам, — не актуально будет. Всегда есть куда стремиться. Рене тоже думала так: поцелуи в шею — это, конечно, очень хорошо и волнующе, но это совсем не конец, а только так, обещание о том, что может ещё произойти. Она невольно хватается за горло пальцами, словно ей очень хотелось закашляться. — С Ричардом, кстати, так ничего путного и не вышло… Рене опустила руки. — С каким Ричардом? — А-а, ну, ты помнишь, — он встал перед зеркалом, чтобы поправить воротник, — Ричард Рэтбоун. Я ужинал с ним. Он достаточно приятный малый, но… не пойму… Рене не знала никого, кого бы звали Ричард Рэтбоун. — Он то ли настолько непробиваемый, то ли тупой… — Алистер взял со столика гребешок и начал им со знанием дела шерудить в волосах, придавая им достойный вид. — Но вряд ли до офицеров повышают тупых людей, да? Я ему всеми правдами и неправдами намекал. Говорю: как будто мы оба не служили и не знаем, как это бывает между двумя… Ага, конечно. — Алистер фыркнул. — Рассыпался в любезностях, надел штаны обратно и убежал. Что же с ними не так… Рене встала позади него и выглянула из-за плеча: Алистер своей статной и внушительной фигурой заполнял разом всё свободное пространство в зеркале. Ей нужно было оценить ущерб, нанесённый прошедшей ночью, и, наверное, приготовиться как следует, начиная с утоптанных губами волос. — Он мне сказал, что на лайнерах существует строжайшее правило. Если тебя застукают, мигом вылетишь. Все об этом узнают, и ещё не факт, что кто-то тебя примет в команду снова. Рене перешла с носков снова на пятки. — Это какое такое правило? — спросила она. — Не вступать в отношения никакого рода с пассажирами, — важно сказал он, как будто это должно было стать для Рене открытием. — Если ты камердинер, например, ты ни в коем случае не можешь взять и залезть даме под юбку. Даже если она тебя очень сильно просит. И даже если она потом признает, что это всё было обоюдно и вообще они женятся на следующей неделе. Всем всё равно. — Алистер замахнулся. — Всё. На выход. Она осторожно предположила: — Тебе не кажется, что… любой прислуге говорят это правило не нарушать? И что оно везде существует? Алистер предложил ей тоже гребешок, но Рене отказалась и отвела его руку. — Да нет. Как будто между собой что хотите делайте, но не трогайте пассажиров. — Получается, Джеймса выгонят? Алистер такого удара явно не ожидал. Но медлить с тем, чтобы защитить его честь, он не стал: — Да ладно тебе… — Он отвёл глаза от собственного отражения. — Его ещё фактически не за что выгонять. Но риск есть, да. Это будет ещё меньшая из его проблем… — Нам совсем не надо, — говорит Рене, — чтобы нас раскрывали. Алистер поджимает губы и повторяет вслед за ней, когда Рене скрывается в ванной комнате: — Да… не надо. Её постель, думает Рене про себя, пока вода стекает по краю раковины прямо в сток, пока вода мочит рукава её длинной пижамы и просачивается туда до самых локтей, её постель — она всё знает. Какие сны ей снятся, а какие — никогда, и что они могут значить… Иногда простыни и подушка бывают в слезах, иногда — они совершенно воздушные и чистые, и кажется, что уж в этот раз можно начать не с конца. Подушка всё равно помнит… Её постель всё равно знает, о чём Рене думает, и с таким же терпением она будет хранить, чьё имя Алистер шепчет по ночам, боясь признаться. Рене наряжается и завивает заново волосы. Она нисколько больше не пахнет земляникой, но только своей непрактичностью, которую Рене могла себе позволить, и запахом дорогой одежды и остатками духов, которые выветрились настолько, что запах стал напоминать запах пролитого свернувшегося вина. Рене можно было брать вот такой и использовать по своему назначению — как богатую игрушку или украшение к столу. Кто бы мог подумать, что однажды любая женщина в одну из этих вещей превратится, и это будет день, когда она исполнит свой божественный замысел — и начнёт постепенно отцветать. Алистер оборачивает утончённый силуэт Рене в меха, а Рене — она застёгивает на Алистере его перламутровые запонки. Они обуваются вместе, и Рене выходит из каюты, держась Алистера под руку, как будто они собрались на грандиозную прогулку вдоль бульвара дё ля Круазет и совсем не прочь посорить деньгами. Все здороваются с ними и тепло приглашают к себе или зовут разными диковинными способами, когда Алистер и Рене встречаются по пути с каким-то знакомым лицом. Если же это лицо незнакомое, им всё равно тем или иным образом подают знак, что знакомство было бы очень кстати, они польщены, вот наш кивок или совершенно радушный взгляд в вашу сторону. И кто-то среди них всех предпочёл бы не их двоих вместе, а по отдельности красавицу-жену с известным нравом и радикальными взглядами или её титулованного супруга. Американским пассажирам особенно было интересно посмотреть на то, чем простой люд отличается от баронетов, лордов и пэров, и дышат ли они и передвигаются каким-то другим путём… Они входят в ослепительную залу. Им следует немного посветить своим лицом то тут, то там, поболтать с кем-нибудь, развалиться в кресле, выкурить сигарету, заливисто расхохотаться, а потом, впрочем, можно и идти. Мимо них проходит спешащий по своим делам официант в форме. Алистер узнаёт его; он хочет позвать того по имени и задержать, если только это возможно было, но он не успевает и проронить и звука. Льётся восхитительная музыка, и Алистер машинально дёргает Рене за рукав, а потом на ощупь находит её локоть. — Боже мой, — произносит Рене. — Посмотри сюда. Быстрее… Алистер поворачивается и прекращает смотреть вслед удаляющемуся официанту. Они передвинули рояль на новое место, за роялем — сидит человек и играет что-то такое, чего ещё никогда этот мир не слышал. Музыка рождается и погибает прямо там, на кончиках пальцев. Это Вера. На ней тёмно-зелёное, глухое платье. И она выглядит ничего в нём, почти уместно. Алистер невольно заслушивается. А потом забывает, что он пытается угадать: поток музыки сбивает его с ног, и этот поток совершенно непредсказуемый. Алистер не может даже предположить правильно, куда Вера направит его в этот раз. Почему-то он вспоминает, какой беззаботной и искрящейся была их первая ночь. И какой горькой она ощущалась теперь, посреди океана, если не дальше, чем посреди него. И как ему легко давалось притворяться поначалу, и как осточертело это всё в конце концов. — Я чувствую себя паршиво, — признаётся Алистер. Рене крепко сжимает его ладонь и почти что трясёт её. Она восторженным шёпотом говорит: — На неё почти все смотрят… Она играет для всех, представляешь? Только какой же это был повод для гордости, думал Алистер, если ему эта музыка разрывала грудь и ковырялась в осколках рёбер. Но это правда… была Вера, та Вера, которую он помнил, которая не могла и трёх слов связать, когда ей кто-то смотрел в глаза? Алистер проверят ещё раз — на всякий случай. На ватных ногах он неуверенно ступает вслед на Рене, а сам не понимает, как ей так проворно удаётся передвигаться по паркету и совсем не запинаться. Неужели она слышала это уже столько раз, что музыка перестала её пытаться опрокинуть на пол?.. Крышка рояля блестит так, как будто где-то в ней спряталась ещё одна горящая люстра. Носком туфли Вера ритмично нажимает и отпускает педаль. Подол зелёного платья аккуратно сложен на коленях, и она легко сначала расправляется с одной октавой, а потом берёт разом сразу несколько из них. Кажется, Рене права была… Вера к ним поворачивается. Не сбиваясь с темпа, она отрывает одну руку и машет им, и Рене радостно отвечает ей тем же самым. — Это что ещё за… — протягивает Алистер и окончательно теряется. Вера возвращает руку на место и продолжает играть как ни в чём ни бывало. Они бы даже не заметили, если бы не смотрели на неё в эту минуту, что что-то изменилось и пошло не так… Кажется, Рене права: он такого не слышал. И, что больше, не видел.