Профессионаминет

      Московское сентябрьское утро, врывающееся в окно общаги, так и не разгоняет сумрак, плотно обосновавшийся в помещении. Щедро одаривавшее столичные улицы своим ярким светом солнце, здесь робко пробивается сквозь старые, давненько, кажись, не стираные занавески, окрашивая воздух в сероватые тона. Невидимая-видимая одновременно летает маловесная пыль, взвешенная в этих редких лучах.       Сама комната, кажется, впитала в себя запахи всех проживавших здесь когда-либо студентов от «А» до «Я» с момента обоснования: смесь дешёвого кофе, засохшего клея от самодельных плакатов, и затхлого духа старых учебников. Когда-то белые обои теперь покрыты причудливой мозаикой из выцветших фотографий, случайных надписей шариковой ручкой и заплат из газетных вырезок. На покрытом линолеумом полу, аккуратно лежат конспекты и одинокие носки. Не стираные точно.       Две узкие кровати, слава Богу, вмещающие себя в пространстве, служат местом сна. На одной из них, под грудой учебников по высшей математике и недочитанной книгой по философии, виднеется краешек мятой рубашки. Возле одной кровати, на тумбочке возвышается включенная лампа с абажуром. Два столика, удивительно — удивительно! — небольшой холодильник, полочки, прикрученные с забитыми туда коробками с различными вещами. Шкаф общий.       Среди такой общажной красоты, знакомой каждому приезжему студенту, восседает Антон. Строгий, безупречно сидящий костюм, как будто сшитый на заказ, резко контрастирует с общей обстановкой. Лицо, кажется выточеным из камня: прямой нос, лучики вокруг малахитовых глаз, пухлые розоватые губы, плотно сжатые в линию.       Он выглядит абсолютно спокойным, невозмутимым, как капитан корабля, готовый к любому шторму. Но внутри, глубоко внутри, бушует легкое, почти незаметное волнение. Едва заметный нервный тик у уголка губ выдавает напряжение, скрытое за маской уверенности.       Напротив него, на коленях застыл Арсений. Он смотрит на Антона снизу вверх, как раб — с преданностью, готовый принять любой приговор. Руки маленько подрагивают, выдавая скрытое волнение, но оно другое, не такое контролируемое, как у Антона. Арсений более открытый, более эмоциональный, и его нервозность проявляется в частом сглатывании и беспокойном перебирании пальцев, поправлении уложенных волос.       Именно он попросил об этом, и теперь, глядя в непроницаемое лицо Антона, он сгорает от непрекращающегося смущения.       Ведь признаваться о таком было невозможно страшно, невозможно ссыкотно и невозможно стыдно — ему двадцать лет, а он не умеет делать совершенно обычные вещи!       И эти вещи, точнее, вещь, рьяно познавал в интернете: читал гайды по сосанию члена. Не поверите, такие статьи реально существуют! Завуалированные донельзя, с двойным подтекстом, но все же имеются.       Следом в ход шла разнообразная литература (ЛитРес, ох уж этот ЛитРес) вплоть до фанфиков по Гарри Поттеру (он всецело попал туда случайно! Палец тыкнул нечаянно!) с соответствующими метками (потом пришлось вытираться и бежать в душ, пока была возможность остаться незамеченным).       Главное, литература и гайды хоть как-то помогли понять такую вселенную, состоящую из пяти букв, как минет. Пируэт, блин, вот в этом бы теме он дал бы похлеще жару, чем Гарри, сосущий Малфою… Отставить!       Заказал на специальном сайте резиновый член, забрал с невозмутимым видом, выкидывая мыслишки, что работники запросто видят содержание товара. Положил в небольшой пакетик и в комнате распаковал, абсолютно не зная, что делать: забиться в угол и закачаться, выйти проорать или взять себя в руки, да начать первый в жизни опыт по сосанию. Чупа-чупсы не считаются.       Спойлер: теория Арсению давалась, а вот практика, получается, нет.       Потому что как только он настроился, мысленно закричав чайкой где только можно; обпился охлаждающей водой, переоделся в удобную одежду; прикоснулся с любопытным взглядом к холодному плотному предмету подушечками пальцев, обводя глазами все имеющиеся, высунул длинный язык, дабы обвести ненастоящую твердую головку…       Дверь в комнату открылась внезапно и…       И Арсению не нужно было думать, кто же оказался так некстати.       Антон, которого отпустили с пар пораньше. Антон, который безусловно заметил позицию застывшего в шоке склонившегося Арсения, оттопыренную задницу, тонкие губы, касающиеся головки резинового члена.       Блядство.       Тогда Антон вышёл на несколько минут, за которые Арсений успел убрать купленное куда подальше под кровать в коробку, привести себя в порядок, лечь на свою кровать лицом к стене, да сделать вид, что спит и не хочет иметь сейчас никаких разговоров со своим парнем.       Вечером, как проснулся, Антон делал безупречно вид, что ничего не видел. Не задавал лишних вопросов, не обращал внимания на притихшего Арсения, ведущего себя мышкой рядом с ним. Арсений одновременно и был благодарен, и не понимал такой позиции. Желание признаться и рассказывать причины повышалось с каждым днём.       И однажды он не выдержал.       Залез на колени Антону, кушающему за столом йогурт, повернул голову в свою сторону, удерживая ладонями челюсть. Сказал прямо:       — Научи меня делать минеты, — ведь, блять, после того случая он к той резиновой бездушной штуке и не прикоснулся больше.       Антон тогдашний медленно кивнул, языком обводя засохшие губы.       Вот поэтому сейчас все происходит именно так.       Арсений сидит сутулясь, перебирая руками тонкую ткань домашней футболки, сильно контрастирующей на фоне строгого костюма Антона. Водит взглядом туда-сюда, вправо-влево-вниз, но, самое главное, не решается поднять взгляд на парня. Словно неумение делать минеты приравнивает его к посмешищу, выставляет его неприкосновенным из курса истории пятого класса — о котором даже подумать — грех, не то чтобы иметь какие-то взаимоотношения. Отсутствие навыка отсасывать словно делает из него половую тряпку, об которую то ноги после уличной слякоти вытрут, то просто пнут куда-нибудь в сторону, размазывая грязь. Да и вообще в глазах Арсения минет — это что-то настолько базовое, что он сравнивает его, например, с умением пользоваться дискриминантом. И только если квадратные уравнения умеют считать даже конченые балбесы, просто подставляя значения под формулу, то с сосанием Арсения возникают трудности.       В первую очередь настигает осознание — на этом всё, по ощущениям, заканчивается. Ровно в тот момент, когда Арсений задумывается: он действительно собрался отсосать Антону. Вот прямо отсосать. Прямо его член и прямо своим ртом. И языком… Возможно, зубами задевая кожицу… Нет, так у Арсения скорее дереализация начнется, чем минет.       Потом думается о том, какой же Арсений кретин. Или, как говорят в простонародье, чуть-чуть ссыкун и тревожник — понапридумывал себе всякого, напрочь позабыв, что этот член он вообще-то уже видел и не раз. Этот же меч-кладенец уже открывал порталы во внутренний мир Арсения и…       Блять. В-третих, почему эта затея была глупой с самого начала, так, очевидно, из-за нервного Арсения, который в панике в виде защитной реакции выдаёт эти уебищные сравнения с мечами, жезлами, нефритовыми стержнями и прочей хуйней, над которой едва сдерживает истерический смех. Приходится опускать голову и прикрывать рот рукой, чтобы не смутить и без того сконфуженного Антона. И случайно так получается, что лбом Арсений упирается в Антонову внутреннюю часть бедра.       — Арс, всё окей? Ты чего? Мы же ещё ничего не сделали. — Антон кладёт руку на плечо Арсения и пару раз хлопает, призывая к ответу. Или хоть какому-нибудь знаку, что всё в порядке.       Арсений-то кивает, а видит ли это Антон — загадка. «Висит груша — нельзя скушать… Блять, Арсений, о чём ты думаешь?» Ситуация из разряда: представьте, что у вас начался истерический смех во время минета, вы прикрыли рот рукой, чтобы не засмеять весь пах партнера, а он подумал, что вас тошнит — а Арсению и представлять не надо. В общем, спасибо, что до этого всё-таки не дошло.       Итак, спустя трёхминутную подготовку и настройку себя к предстоящему, спустя две вспомнившиеся загадки, четыре анекдота и мысленной игры, в которой ты проигрываешь, когда вспоминаешь о ней, Арсений понимает, что готов. Вернее, он понимает, что зря оттягивал это всё, ибо пробовать нужно, ему самому хотелось уже вот-вот и наконец, а он всё «сейчас, ещё минутку»…       Вообще, Антону респект за то, что согласился на это все, и ещё плюс пять очков в карму за то, что терпит и смиренно ждёт, пока у Арсения пройдут все степени отрицания.       Теперь Арсений успокаивается, отставляет панику куда-то на последнее место и собирается с мыслями. Больше никаких смехуечков, не для этого они здесь собрались.       Арсений в первую очередь расстегивает ремень на антоновых брюках (случайно подметив, что он был застегнут на ту сторону, на которой традиционно носят ремни женщины — пряжкой справа; понятно, что в настоящем мире это дело каждого, а определённые «половые» стороны ремней и пуговиц — пережитки прошлого, но Арсений всё равно улыбнулся своим мыслям). Расстегнут и высунут, а затем откинут куда-то в бок. Следом руки сами собой тянутся к ширинке. Раз-два, и брюки припущены не без помощи привставшего Антона, который тут же снимает и трусы, оставляя Арсения один на один с его фронтом работы.       Почему-то его вновь коснулось смущение. Надо поскорее приступить к минету, пока эти глупые мысли не догнали его во второй раз!       Румянец все же проскальзывает на щеках, беспардонно сдавая хозяина с потрохами.       — Точно все хорошо, Арс? — всё же Антон без проблем замечает это. Ага, значит кивок Арсения при первом заданном вопросе с беспокойством он все же усмотрел.       Арсений глядит на него снизу вверх, понимая, какой же Антон с такого ракурса мощный двигатель, будущий управляющий им, махонькой шестерёнкой в этом сложном процессе. Хотя минет и сложный процесс… Достаточно спорное явление. Но для Арсения однозначно склонение к «да».       Арсений снова кивает. В горле знатно пересохло, попить бы водички, но отвлекаться не хочется, иначе насовсем действо прекратится, а когда Попов снова решится на такой смелый для него шаг — полная неизвестность.       Антон глядит на него ещё с недоверием, а от повторного кивка, обозначающего «все хорошо», чуть-чуть подуспокаивается, плечи примечательно расслабляются, а Арсений же — нет. Нервы играются бескомпромиссно.       Арсений выдыхает, мысленно приказывает себе успокоиться, ведь отсос будет происходить не абы кому — самому Антону, его горячо любимому парню, с которым они вместе уже три года. За эти три года Арсений успел, проанализировать его с головы до пят: слегка приставучий, но не сумасшедший сталкер; невыносимо тактильный, но если человеку неприятно и не хочется – не донимается; выразительно заботливый и в словах, и в действиях — в минус двадцать выбежит в одной куртке за лекарствами, поддержит твои увлечения и сходит на фандомные выступления; будет писать «доехал? все хорошо? ничего ужасного не случилось?» и ещё много-много чего.       Антон человек, но по скромному мнению Арсения, — категоричное олицетворение слепящего яркого солнца. Даже не солнца, а солнышка. Золотистый ретривер, чёрт возьми, принёсший и тапочки, и отдающий неподдельное внимание.       Так почему же Арсений так болезненно тревожится?       Приступает.       Колени уже слегка саднят, намекая на достаточную продолжительность пребывания ими на полу, но Арсений плюёт на это — потерпит.       Касается узловатыми пальцами основания совсем-совсем осторожно и неспешно, одномоментно поднимая голову, встречаясь с анализирующими малахитами. Чужое тело вздрагивает от первого соприкосновения — ну ещё бы, Арсений притом во время проникновения не трогал маленького дружка Шастуна, потому оный делал всё сам, и толкаясь, и кольцом дроча прилегающий истекающий член.       — Все хорошо, продолжай, мой хороший, — говорит мягко он, ведь Арсений испуганно останавливается после вздрога.       — Н-не больно? — невольно чутка заикается Попов, не отпуская схватку правой руки.       — Рядом с тобой — никогда, — подбадривающе помечает Антон, слегка наклоняясь и поглаживая тёмные волосы.       Арсений поднимает уголки губ от такого утешения и начинает водить рукой вверх-вниз, от основания до головки.       Манящая капля предэякулята возникает, Арсений сглатывает от такого появления, слегка смущается и, не ведая сам, что творит, хватается устами за головку, слизывая белёсое выделение.       Антон в ответ сладостно и тихонько стонет, крепче хватаясь за сиденье, и только после его звучания Арсения осознает, что только что сделал — отталкивается назад молниеносно, жадно хватая комнатный теплый воздух.       — Всё хорошо? — беспокоится Антон, нагнувшись к нему.       Арсений жопой сидит на полу, руками на полу удерживая вес тела. Смотрит загнанным ягненком, часто-часто моргая, пока в горле оседает горький привкус не своей выделенной спермы, которую он благополучно проглотил в себя. В себя внутрь, блин. В себя!       — Я-я… — Арсений не находит, что разумного сказать, вытирает тонкие губы ребром ладони. В башке мемная обезьянка с барабанами, но сейчас никак не до смеха. — Тебе не противно? Я же… я же съел, получается… Получается…       Антон хмыкает снисходительно, сгибается к нему ещё больше, зыркая.       — И что? Как мне может быть противно? —хмурится он с недовольством от Арсеньево вопроса. — Это минет, мой хороший, ты учишься и познаешь, мне ничего не может быть неприятно, только зубами меня не кусай, котёнок, — посмеивается уже, отчего вокруг глаз лучики появляются.       Арсений сам посмеивается, улавливая смысл. Мда, зубы явственно испортят весь цикл, он это соображает.       — Хорошо, — говорит он тихо.       — И как тебе вкус? — лыбится дураком Шастун. Он-то знает же, сколько глотал выделениями Попова, хоть и последний с краснотой на щеках говорил тому так не делать.       — Горьковато, — Арсений неконтролируемо трогает снова свои губы левой рукой, невзирая, что ими же хватался за пол. Брезгливость улетела. Неожиданно хитро улыбается. — Но… Но мне понравилось       — Понравилось? Арс, растешь, — Антон положил руку на волосы Арсения и потрепал его по голове. М-м-м, если эти руки и вот так, нет, немножко грубее схватят его и начнут управлять процессом, то он закончится как личность окончательно, он не оставит абсолютно ничего за собой и просто поплавится мороженым в летний день. Арсений вообще любит руки Антона, а если они вмешаются в процесс… Арсений ему и его рукам едва ли не оды начнет писать.       А вместо стихоплетства он жмурится от осознания, что ему вроде как понравилось слизанное выделение, так этот факт ещё и подтвердили, дважды сказав об этом, они с Антоном. Пиздец блять нахуй — Арсений, не о том ты думаешь!       Фырчит от похвалы, когда Антон ведёт пальцем вдоль острой скулы, гладя кожу, и приговаривает всякое совершенно отвратительное: «Арс, молодец, давай, ты все сможешь. В этом нет ничего сложного, просто взять мой член и сделать минет — проще простого, правда? Ты же столько всего знаешь об этом, ты же читал статьи и подростковые фанфики, где занимаются только этим — теперь нужно только повторить все на практике. Справишься, м?» — и улыбается.       Арсений-то справится, тут никак иначе. Его такая речь вдохновляет ещё как, подкидывает новые образы и картинки, как это может выглядеть со стороны, а оттого желание закончить начатое всё больше хлещет из краёв. Арсений справится, но не когда Антон так елейно говорит об отсосе. Он с ним как с маленьким ребёнком мучается, ужас! Как с маленьким ребёнком, который жить не может без своей соски.       Арсений наверняка бы тоже не смог жить без члена Антона.       Особенно когда все ощущения и желания виднеются через бугорок на его собственных штанах. Особенно когда вспоминается, как же хорошо чужой орган входит в Арсения…       Кхм.       Впрочем, сейчас это тоже важно, правда, с другой стороны. И Арсений, ведомый неведомым приливом смелости после воодушевляющей речи Антона, вновь решает пробовать. Наклоняется к нему и проводит по всей длине сначала кончиком языка, неловко пробуя, затем уже более уверенно — всем языком. Антон томно вздыхает, чувствуя прикосновение, и, когда Арсений отстраняется на пару секунд, интуитивно толкается вперёд, не желая, чтобы Арсений прекращал.       Арсений чуть меняется в позе, подсобирается и приподнимается — теперь он не просто сидит на попе ровно, на полу, а прямо-таки стоит на коленях. Решившись, поднимает взгляд на Антона и сталкивается с его чрезмерно поддерживающими глазами. Антону не обязательно говорить, по его виду и так ясно, как же сильно он переживает за Арсения, как печётся за него. И есть в этом что-то особое, интимное — смотреть друг на друга, пока перед одним из вас маячит чужой член.       Это наталкивает на мысль о продолжении. Арсений, теперь уже полностью уверенный в своих силах и знаниях, обхватывает головку ртом и водит языком по ней, случайно останавливается у щелочки и кончиком языка слизывает вновь выступивший предэякулят. Принимает его уже более уверенно, глотает сразу же. Потом решает попробовать заглотить полностью и потихоньку насаживается на весь орган.       — Э-э, подожди, Арс, не торопись!       Арсений вновь поднимает голову, и Антон готов спустить только от одной картины с Арсением и членом у него во рту. И так красиво это выглядит для Антона, что он расплавится от самых нежных чувств к нему вот прямо сейчас. Глаза у него такими большими кажутся, округленными в непонимании, почему Антон попросил остановиться.       — Не спеши, родной, — Антон гладит по волосам, и Арсений льнет к нему за касаниями. — Сразу много тоже нехорошо. Тебе неудобно будет, давай постепенно.       Арсений мычит что-то в ответ, неспециально, но пуская вибрацию по члену, отчего Антон стонет неприкрыто. Закрадываются мысли о том, что стены в общаге у них едва ли не картонные, так что всё-таки надо быть потише.       Однако Арсению так нравится слышать, что он может доставить Антону удовольствие; что он делает всё правильно, что он не может не заглотить чуть больше и специально гортанно простонать, сводя Антона с ума.       Вслед за тем Арсений находит удачный темп, при котором он успевает облизнуть каждую взбухшую венку, каждый миллиметр. Губами скользит вдоль всей длины и совсем скоро принимает полностью, пропуская головку в горло. Осознание сносит крышу и выбивает пробки, но Арсений действительно делает это и сидит, уткнувшись носом в антонов пах.       И ему ахуеть как нравится это.       Даже не надо поднимать голову, чтобы явственно понять, насколько сейчас Антон возбуждённый не только органом, но и всем телом, каждой деталью, каждой точки влажной кожицы.       Арсений на ментальном уровне чувствует глубокий взор малахитов на него, крадущихся от выглядывающих невинных пяточек до покрытых испариной волос, в которых ещё не присутствует по всем канонам такая нужная властная рука.       Однако власть всё равно имеется, возвышается непомерно над ним в чёрных раздвинутых зрачках, и Арсению это… Парадоксально нравится, диковинно усиляет экзальтацию.       Это возникшее чувство в сравнении подаётся как покорный раб, готовый исполнять каждый приказ своего восседающего хозяина, дающий пока что вкуснющий пряник, нежели жёсткий кнут.       И пряник не сидит в горле, нет… И это сарказм!       Арсений нежданно-негаданно урчит от заполненности в растянутом горле, язык прилипает к нёбу, слюна стекает по подбородку, заканчивая свой недолгий путь на коленях. Внутри всё напряженно, но эта напряжённость приятная, не отталкивающая, а к себе беспрерывно чарующая.       Антон, не переставая, держится за перила сиденья, выдыхая сквозь зубы. Кончики кудряшек пленительно увлажняются, что хочется позорно взять их в руки и обсосать. Как член.       Арсений отчётливо чувствует проступающие под кожей набухшие линии вен, добавляющие рельефности скользкой гладкой плоти. Головка упирается в нёбо и от этого так хорошо, как будто все на своих местах стало, а до этого летал бездушным призраком в поисках того самого драгоценного и нужного.       — Попробуй взять глубже, мой хороший, — советует Антон, все ещё не трогающий его от слова «совсем».       Арсений вытаскивает взятое, держит основание рукой и покрывается румянцем.       — Я… Я попробую… – с неуверенностью протягивает он, вдыхая и выдыхая.       — В этом ничего страшного нет, Арс, попробуй, — Антон не перестает говорить успокаивающим голосом, улыбаясь своими зелёными глазами.       И это снова действует.       Арсений смотрит неотрывно на пульсирующий орган, закрывает глаза на пару секунду и вбирает снова в рот, потихоньку пытаясь вобрать глубже, помогая себе рукой для надёжности. Но стоит затаскать плоть интенсивнее, чем на несколько привычных уже сантиметров, как горло сжимает рефлекторный спазм, и Арсений начинает давиться, как будто теряя возможность дышать.       — Тих-тих-тих, — говорит разом засуетившийся Антон, норовящий выйти с него, но Арсений не даёт до конца сделать задуманное, останавливая порыв рукой. — Чего такое?       Арсений выпускает орган со смачным звуком, тут же от этого робея — почему именно такой?! Почему не как стук? Как бульк?       — Не надо, это просто с непривычки, сейчас я привыкну, — стреляет длинными тёмными ресницами, будучи непоколебимым в своей поставленной цели.       — Хорошо… — прислушивается Антон.       И у Арсения действительно получается привыкнуть, хоть и со всеми прикладывающимися усилиями успокоить рвотный рефлекс. Несведущесть начала понемногу исчезать, растворяясь, и Попов буквально начал кайфовать от процесса, параллельно ловя увеличивающиеся децибелы Антоновых стонов, которые хочется вечно записывать на диктофон, чтоб одинокими вечерами позорно скулить и невъебенно спускать с криком.       — Положи руку, Тош, — произносит невнятно Арсений с членом в горле, пуская тем самым вибрации, дающие нескончаемое удовольствие верхнему.       — Точно? — с сомнением уточняет Антон с полуоткрытыми глазами, кулаки уже чуть ли не белые от переусердства.       Арсений кивает утвердительно, выкидывая из него всякие колебания.       — И толкайся в меня… Руководи… — отпускает орган ненадолго для озвучки просьбы.       И Антон исполняет.       В глотке жарко и влажно, Антон начинает вбиваться постепенно, наращивая с каждым разом темп, чтобы засим начать яростно вколачиваться, упираясь головкой в заднюю стенку, любуясь застоявшимися в уголках слезы.       — Воо-от так, мой прекрасный, что надо… Ох… Какой же ты… Мой, — проговаривает под нос.       Испускает, дабы Арсению дать глотнуть нужное количество спасительного воздуха. Через пару секунд снова проталкивается внутрь, получая в ответ бурлящий стон и закатывание невообразимых глаз.       Попов покорно подстраивается под заданный Антоном темп, самостоятельно насаживается губами на чужое — взять в себя как можно больше, руки свисают немощными-беспомощными сардельками, и Арсений укладывает их удобно — мирно покоятся на худых не своих бёдрах. Фаланги временами сжимают голую, открытую кожу в своей хватке.       — Как же ты хорошо меня принимаешь, и что же ты раньше мне не сказал? — риторически спрашивает Антон, открывая соблазнительную шею, не усеянную никакими принадлежностями. Арсений засматривается на показанный участок зоны, в мечтах находясь вблизи с ней, языком юрким проводя по коже, оставляя мокрые следы от своих проворств.       Руки крепкие, сжимающие поначалу волосы аккуратно и бережно, со всей силой теперь находятся, то оттягивая, то притягивая — в устоявшемся сумбуре не уличить. Но прибавляет острой перчинки, заставляющая полностью ощутить себя запертым среди всунутого органа спереди и закреплённых сзади кольце родных рук. Как бутерброд, блять.       Плоть Шастуна растягивает тонкие губы, и оба находящихся сходят с ума от понимания, насколько же с преданностью и усердием Арсений сосет впервые — впервые! — с втягивающими щеками, стараясь доставить максимум удовольствия, стараясь понять все искусство минета, пока свой маленький дружок, истосковавшийся по ласке и касаниям, истекает выходящим предэякулятом, смешивающийся на полу с Арсеньевыми слюноотделениями.       И всерьёз теперь понимает, фыркая от поглощающей мыслишки, как раньше такого сторонился. Зря! Очень зря! Столько упущенных возможностей избегли. Но ничего…       Антон толкается с целебными тайм-аутами, в которых Арсений втягивает в себя сконцентрированную возбуждённую атмосферу, руки запотевшие быстренько отряхивая.       И это пиздец как хорошо.       Арсений жалеет, что так долго боялся этого, жалеет, что не мог поступиться и решиться на такой ответственный шаг — ведь как бы плохо оно ни получалось, Антон направляет, Антон подсказывает и помогает. Антон держит его за волосы и движет им в самом подходящем темпе, в самом правильном. Арсений насаживается резво и очень активно, не давая самому себе и на секундочку забыться или отвлечься. Он втягивает щёки и добавляет язык: Антону сносит голову, Арсению — ещё больше. Пальцы в волосах сжимаются ещё сильнее, вытягивая остатки самосознания из Арсения — ему больше не хочется ничего, он ловит кайф с того, чем занимается прямо сейчас.       — А-арс, — Антон рычит не по-своему, — я вот-вот…       — М? — мычит Арсений, выпуская член изо рта. — Чего?       Вопрос глупо рушит красоту и интимность момента, не оставляя ни шанса на продолжение как в порно (а его Арсений посмотрел немало). И стыдно, и… Стыдно — за свою поглощённость и невнимательность, за то, что просто не расслышал рокотание Антона.       — Я сейчас кончу… Мог бы, если бы ты не оторвался, — с ноткой скептицизма поправляет себя.       — Извини?…       — За что ты извиняешься?       — За то, что помешал тебе? — сам себе не веря. А хуй его знает — за что он извиняется. Вот честно, только хуй и знает.       — Забудем об этом, — смеётся Антон, проводя рукой по щеке Арсения. — Ты как? Готов в себя принять, или пока не стоит? Я могу сам закончить, если что.       — Никаких «сам»! Раз я взялся за это, то доведу до конца — и метафорически, и тебя тоже до конца. — Арсений слишком уверенным в себе становится, обхватывает орган рукой и подносит ко рту, слизывает выступившую каплю, а потом ведёт губами по головке.       Антон охает, кладет свою руку поверх арсеньевой и начинает водить по члену сразу двумя. Арсений облизывается.       — Давай вот так, — дрочит активнее, а затем высовывает язык изо рта.       — Прям на лицо? Уверен?       Арсений кивает и снова облизывается — затем вновь тянется языком к головке и поддразнивает, то касаясь, то нет.       От такой прелестной картины до этого разгорячённому Антону кончить совсем не сложно: он скоро спускает, заливая спермой рот и попадая на губы Арсения — выглядит совершенно по-блядски, особенно когда он котом, измазанным в сметане, облизывается, громко глотает и поплывшим взглядом смотрит на Антона. Смотрит-смотрит, насмотреться не может: Антон у него самый лучший, самый хороший, самый любимый, а снизу вверх ещё и очень красивый.       Антон на него в ответ так же глядит: в глазах искрится любовь и все остальные высшие чувства, пик наслаждения и просто разрыв на миллиарды атомов — от Арсения. От его сногсшибательного, неповторимого и самого-самого великолепного Арсения, который сидит, положив одну руку на ляжку Антона, а второй сжимая собственное возбуждение. Антон это, безусловно, не может пропустить, поэтому предлагает помочь, однако Арсений улыбается и говорит, что они займутся этим чуть позже. А пока он поднимается с колен, принимая поданную руку Антона, встает на ноги и заводит руки за спину. Что-то громко хрустит с его стороны, и Антон надеется, что с Арсением, пока он в самом рассвете сил и повышении навыков, ничего не случится — а то он уже не раз шутил про их ничтожную разницу в возрасте всего в месяц, представляя её будто им, минимум, одному двадцать, а другому шестьдесят девять. Всего месяц! Но у одного уже и «О-ой, что-то спина заболела — нужен массаж», и «Антон, а ты не хочешь меня донести до комнаты, а то у меня ноги болят?», и даже «Антон, принеси воды, умоляю» (Антон обычно отвечает, что и в старости будет беспрекословно подавать ему стаканчик с водой).       Антон отводит его в ванную, помогает умыться и прополоскать рот. Арсений, сплевывая воду, тянется за зубной щёткой, и Антон не может сдержать улыбки.       — Неужели это так неприятно? — смеётся. — Сейчас ты начнёшь ещё и язык с мылом мыть, и тогда я совсем в себе разочаруюсь.       — Я кроме этого всего ещё и тысячу жвачек напихаю — мятных! Буду тебе пузыри дуть, — цокает Арсений, пока промывает щётку под водой. — Знаешь, это хуйня полная — глотать. В моменте прикольно, особенно осознавать, что это буквально ты, твои гипотетические дети, — Арсений всего лишь прыскает, зато в противовес ему Антона смешит абсолютно всё, — но потом… Оно горькое, на самом деле. Сам бы попробовал, блин. Так ты ещё и много так… Где у тебя там столько хранится?!       Арсений тараторит, жалуется на все, пока Антон лбом в его плечо упирается и едва ли не складывается пополам.       — Хорошо-хорошо, я понял! Тебе не зашло, больше не будем так делать.       Антон вытягивает Арсения из ванной, ведя обратно в комнату:       — Ты, кажется, говорил, что мы продолжим позже… Но ты уверен, что хочешь?       — Естественно, блять! Ты кончил, а я — ходи в полной боевой готовности? Ты мне сейчас тем же отплатишь, — с шутливым упрёком.       А чуть повременив, Арсения вдруг тянет на откровенности.       — Но мне, честно говоря, несмотря на конец, понравилось… В плане, нет! Конец тоже хорошо, но горько и не очень приятно, — Арсений отводит взгляд в сторону, — и-и-и… Если бы ты кончал не мне в рот, то я бы даже повторил как-нибудь. Если тебе, конечно, понравилось, а то вдруг я совсем плох в этом.       — Арс, — Антон поднимается к нему на один уровень, берет его за подбородок и притягивает к себе для поцелуя, — как мне может не понравится, если это делал ты? Да, может быть, не идеально… А мне и сравнивать, если что, не с чем, так что я ахуеть как люблю тебя и восхищаюсь твоей силе и решимости. Я бы на твоём месте никогда не попробовал, а ты сделал — филигранно!       — Люблю! — Арсений ещё раз чмокает его в губы, едва поднимаясь на носочках.       — А теперь мы, кажется, хотели продолжить, верно? — улыбается, блин! Хитрый лис!       Арсений ему, естественно, уступает. Он ради такого мастер-класса готов хоть десять минетов сделать.