Сирано де Брежерак.

8 ноября 1998 в Валлорисе выдался на редкость хорошим днем: солнечным и безветренным. Конечно, ноябрь уже не высокий сезон и даже не комфортный, но зато нет толп туристов. Впрочем туристов редко интересовала валлориская церковь святого Петра. Это было небольшое здание и в путеводителе о ней было сказано: «Здесь будет интересно побывать всем, кто любит классическую архитектуру католических храмов», и это означало в ней ничего особо итересного нет и туда можно сходить, только если осталось время до отхода поезда, а деваться некуда. Сегодня около церкви стояла огромная фотография молодого улыбающегося Жана Маре. Такие фотографии в полный рост обычно ставят у кинотеатров, когда в них идет ретроспектива фильмов. Только это была не ретроспектива, а похороны. Жан хотел, чтобы похороны прошли в весёлой дружеской обстановке, без траурных нарядов. Конечно, последняя воля покойного закон, но атмосфера церкви совершенно не располагала к излишней веселости. Жан был против траурных одеяний, поэтому на дамах были варианты элегантного платья от Шанель, её знаменитого универсального шедевра «маленькое чёрное платье» разных оттенков от темно синего до темно бордового. Со стандартным мужским костюмом быдо ещё проще: черный пиджак с черными брюками, белой рубашкой с гастуком были одинаково уместны и на похоронах и на банкете. Ги стоял на ступенях церкви вместе с другими каскадёрами группы Клода Карлье, участвовавших во многих трюковых фильмах и боевиках где играл Маре: Антуаном Бо, мастером фехтования и конных трюков, который регулярно дрался против Жана Маре в исторических лентах, Иваном Шиффром, специалистом по трюках с ножами, рапирами, шпагами и саблями, Раулем Бийре, постановщиком драк и боевой хореографии, Реми Жюльеном, который дебютировал в кино в качестве постановщика и исполнителя мототрюков в «Фантомасе», Андре Каньяром, постоянным участник сложных боевых сцен, начинавший когда-то свою карьеру каскадёра в «Тайнах Бургундского двора». Мимо них шли люди знакомые и незнакомые. Ги узнал партнерш Маре: Милу Парели, Мишель Морган, Милен Демонжо, Жанну Моро, которую поддерживал под локоть Пьер Карден, который когда-то создал костюмы к фильму «Красавица и чудовище», Даниэль Дарье, актёров Жана Лара, Жерара Баррэ, Жоржа Декриера, Жан-Франсуа Порона, режиссера Жан Делануа, поставивший когда-то «Вечное возвращение», фильм, сделавший Жана знаменитым. В церковь они зашли последними. А впрочем, какое это имело значение? Церковь утопала в цветах. Было много венков от тех, кто не смог лично принять участие в церемонии. От официальных лиц венков не было.Их намеривались известить только после похорон. Это было легко устроить: Валлорис был маленьким городком и находился далеко от Парижа. Последние два года Маре сильно болел, жил затворником, почти ни с кем не общаясь. Журналисты давно не интересовались им. Традиционный шестигранный гроб был закрыт, накрыт белой накидкой и уже на ней стояла красивая композиция из белых хризантем — символ скорби и долговечной памяти. У гроба стояли гончары Джо и Нини Паскали, те, кого Жан считал своей последней семьей. Гости заняли скамейки и заупокойная служба началась.Священник в облачении фиолетового цвета сказал короткую хвалебную речь об умершем. Заиграл органист и под сводами церкви зазвучал первый торжественный хорал заупокойной мессы — «Pie Jesu», молитва о даровании вечного покоя. В мелодию вступили стройные голоса церковного хора. Следующим хоралом был «Pater Noster» —центральное песнопение. Завершалась траурная месса молитвой «Ave Maria». Затем священик окропил гроб святой водой и под звуки гимна «In Paradisum» гроб вынесли из церкви, погрузили на катафалк и печальная процессия двинулась по направлению к кладбищу. Цветов и венков было так много, что для них понадобился грузовик. На кладбище священик ещё раз прочитал молитву, затем гроб опустили в могилу и каждый присутствующий кинул в неё цветок. Сразу после этого скорбящие разошлись. Ждать, пока гроб забросают землей, было не принято. Каскадеры вместе со всеми покинули кладбище. — Вот и всё, — произнес Клод Карлье. — Душа не принимает, — ответил Ги. — Его хранил бог, — сказал Иван Шиффр. — Он прожил прекрасную долгую жизнь. Не всем каскадёрам так везёт. «И не только каскадёрам…» Ги подумал, что умерли все те, кого он видел, когда познакомился с Жаном. Анни Андерсон покончила жизнь самоубийством, давно умерли Андре и Бурвиль. «В живых остались только я, Клод и Бриджит Бардо. И может быть, Джордж Райх». В Париже, правда, Райх больше не появлялся, а за его жизнью в Америке Ги не следил, не настолько они были близкие друзья. «Так что может быть и он уже умер.» С некоторых пор смерть кружила неподалёку, вырывая то одних, то других… «И вот теперь Жан…» На официальные поминки не принято было приглашать никого, кроме ближайших родственников. Кроме того, на поминках алкоголь был под строгим запретом и трапеза должна была носить скромный характер. Джо и Нини, ревностные католики, строго соблюдали эти правила. Поэтому каскадёры и актёры устроили свои собственные поминки. Они заранее сняли зал и, выполняя волю Жана, пытались устроить из поминок дружескую вечеринку. Получилось так себе, но когда женщины ушли (а они все были уже в возрасте, поэтому ушли рано), мужчины решили что нужно, по крайней мере, как следует напиться. Ги это блестяще удалось. Но даже мертвецки пьяным ему удалось без посторонней помощи дойти до своего номера, открыть дверь, а потом захлопнуть её. Со следующим номером программы он тоже справился, хотя и не без труда: ботинки остались в прихожей, а пиджак и галстук валялись на кресле в гостиной. На прочее сил не хватило и он завалился спать прямо в брюках и рубашке и проспал почти до обеда. Он проснулся с ужасной головной болью. Похоже, для него уже прошли времена вечеринок всю ночь напролёт. Уже здоровье не то… Ги достал болеутоляющее. Ибупрофен — страшная гадость, действует на почки, но черт с ним. Головную боль он терпеть не собирался. Он запил таблетку, подождал, пока голова перестает раскалываться и спустился в столовую. На входе, на отдельном столике лежали газеты. На первой странице у всех была информация о смерти Жана. «Он был символом Франции», «Скончался легендарный Жан Маре, кавалер Ордена Почётного Легиона и Ордена искусств и изящной словесности» «Премьер-министр Франции Лионель Жюспен заявил по поводу смерти Маре, что «Франция потеряла одного из самых выдающихся своих актеров и художников».«Церемония прощания пройдет в небольшом кругу близких друзей» и так далее, без конца. Перед отъездом он решил сходить на могилу к Жану. Он чувствовал свою вину перед ним. «Он всё время звал меня в Валлорис. Я думал, вот вырвусь и приеду. Всё откладывал на потом. Потом не бывает. Будущее время придумал явный идиот. Есть только здесь и сейчас.» Вся могила была буквально погребена под цветами, а в изголовье стояла фотография улыбающегося Жана. Ги положил рядом с ней букет белых лилий. Вчера от каскадеров был общий венок. Но Ги хотел подарить цветы от себя лично. Сзади он услышал шорох и обернувшись, увидел Джорджа Райха. Тот шёл к могиле с огромным букетом из красных гвоздик. Ги про себя отметил, что белый костюм Райха безукоризненно сидел на его фигуре. На лицо он изменился, поседел и постарел, но постарел красиво. Сам Ги знал, что он тоже изменился, похудел и стал полностью седой. Но полуседым он был уже в далёкие времена «Трех мушкетёров». — Здравствуй, Ги. — Здравствуй. Не ожидал тебя здесь увидеть. Я думал, ты не приедешь. — Или уже умер, правда? — проницательно заметил Джордж. — Правда. Нас остается всё меньше… — Я не мог не проститься с ним. Но самолёт опоздал. Может и к лучшему… я не видел его гроба. Теперь буду думать, что он уехал на гастроли и почему-то не может вернуться. — С таком же основанием ты можешь думать, что в гробу случайно похоронили совсем другого человека. Не уехал он на гастроли, Джордж. Что толку обманывать себя. Мы его никогда больше не увидим, — Ги еще раз посмотрел на фотографию Жана и почувствовал комок в горле. — Черт, как же курить хочется!.. — На главной аллее я видел скамейку. Старое кладбище Валлориса было небольшим и идти до главной аллеи было совсем недалеко. Они сели, Джордж вытащил пачку «Camel», а Ги «Gitanes». В пачке было три сигареты. Он нахмурился. — Вчера полпачки было. —Ты что же, теперь по полпачки в день куришь? — удивился Джордж, — Раньше этого за тобой не водилось. Смотри, осторожнее. Рак заработаешь. Ги хмуро посмотрел на него. — Обычно так много не курю, но видишь ли, вчера был мотив и возможность. Давай-ка сменим тему. Джорж пожал плечами. — Давай. Как поживает прекрасная Натали? — Я с ней развёлся. — Вот те раз! А почему? — Она была очень ревнива. Постоянно подозревала меня в изменах. Я долго терпел ради дочки, но в конце концов не выдержал. А как поживает твоя Мадлен? — в свою очередь спросил Ги. — Мы давно уже расстались. Она хотела детей, а у нас их не было. Она обвинила во всем меня и нашла себе другого. Но детей и у них нет. Но остался виноват всё равно я. Я отнял у неё лучшие годы. — Женщины часто несправедливы. Джорж кивнул, соглашаясь. — Истина, не требующая доказательств. Мне как-то попалась мемуары Бриджит Бардо, я их с интересом пролистал. Знаешь, что она написала о Жане? Что он: «ленивый и холодный партнер». Горячая фаза восхищения Бриджит Бардо у Ги давно прошла, но тем не менее ему всё-таки было неприятно, когда о ней кто-то плохо отзывался. — Не может быть! Наверно она за что-то на него обиделась. Может быть, они что-то не поделили? — Меня они не поделили, — спокойно сказал Джордж. — Тебя? — удивился Ги. — Почему? — Ей очень хотелось отбить меня у Жана, но у неё ничего не вышло. — То есть как отбить? — Мы были любовниками. — Как это любовниками? — озадаченно спросил Ги. — Боже мой, Ги, ты что не знаешь, кто такие любовники? Если бы ты в обход твоей Натали завел бы себе другую женщину, она бы была твоей любовницей, так? — Это ясно! — А если бы тебе понравился мужчина — Он бы мне никогда не понравился, — отчеканил Ги Делорм. — Нет! Никогда и ни за что. — А вот я не был так категоричен. — Конечно, у вас в балете, — начал Ги. — В кабаре, — поправил его Джордж. — Это всё равно! — Серьёзно? — Джордж рассмеялся.— Лихо же ты ставишь знак равенства! Ну да ладно. Если бы я захотел, ты был бы моим, месье «ни за что и никогда». Ты не смог бы мне отказать. Ги скрипнул зубами. — Какое, однако, самомнение! — Это не самомнение, это большой опыт и очень большое нахальство. И хорошая память. Я помню, как ты целовал мои губы.Так не целуют человека, если ты к нему полностью равнодушен. Ги вспыхнул. — Я ненавижу вас всех, всю вашу мерзкую гейскую шайку! — Хочу заметить, — сказал Райх ледяным тоном, — что у всей нашей мерзкой гейской шайки, включая самого Жана, были жены и жены отнюдь не номинальные. — Вы испортили ему жизнь! — А вот это правда. Да, испортили. Кокто развёл его с женой, а я с возможной женой. Если бы не я, Жан был бы счастливо женат на Мишель Морган. И она бы была счастлива. Ей-богу, она отлично обошлась бы без Анри Видаля, этого наркомана, за которого зачем-то выскочила замуж. Но из-за меня всё у них пошло под откос. Причем я вовсе не был влюблен в Жана. Моей целью был не он, а Кокто. Не любил я Кокто, никогда… Трудно сказать, почему он меня так раздражал. Он был не лучше и не хуже других моих светских знакомых. Собственно и знакомым-то его назвать было сложно. Всё наше общение сводилось к вежливому кивку на какой-нибудь званой вечеринке. Ги хмыкнул. — Какое близкое знакомство! — Вот именно. Сейчас я бы не стал всё это затевать. Лень, скучно… В конце концов, на свете очень много неприятных людей и, если смотреть с этой точки зрения, Кокто был не так уж и плох. По сравнению с политиканами, которые повышают налоги и из-за которых жизнь всё время дорожает, он был ангелом. Но тогда я был молод и у меня зачесалось в одном месте. Так бы и тлело во мне это раздражение и может быть даже затухло, не найдя выхода. Но однажды я со своим другом, тоже танцовщиком из «Лидо», сидели на каком-то званом банкете. Нам там быстро наскучило, мы выждали какое-то время, чтобы не показаться совсем уж невежливыми и решили сбежать. Вышли на улицу, а там дождь стеной. Пришлось пережидать. Мы стояли под длинным козырьком и курили. Вдруг мой приятель воскликнул: «Смотри-ка, какая шикарная машина!» Я глянул. «Ух ты! Да это Citroën DS 19!» — «Богиня»? — Она самая, машина влиятельных политиков, больших бизнесменов и кинозвезд. Тут из двери вышел Кокто. Мы его очень вежливо поприветствовали, он нам кивнул и подошёл к «Богине». Из неё навстречу Кокто вышел Жан. Вот тогда я его в первый раз увидел. Он был до неприличия хорош собой. Он увидел Кокто, улыбнулся ему и распахнул перед ним дверь машины. И он при этом так смотрел на него, что у меня не осталось никаких сомнений в характере их взаимоотношений. И я понял: вот оно, слабое место Кокто! Наконец-то я его нашёл! Что могло быть лучше, чем украсить голову Кокто развесистыми рогами? Я попросил общих знакомых познакомить меня с Жаном, а дальше все пошло как по маслу. — И как же ухаживают профессиональные серцееды? — с иронией спросил Ги. — Ты хочешь узнать это сакральное знание? Всё просто: ты играешь с человеком как кошка с мышкой: то приближаешь его, то оттталкиваешь. И он трепыхается у тебя на крючке, пытаясь понять, что происходит: любят его или не любят. И чем больше он размышляет, тем глубже он увязает. Ты удивишься, какое впечатление производит простое ласковое прикосновение к плечу и какую оно дает сумасшедшую надежду! Я добился того, что Жан потерял голову. Но к моему удивлению, Кокто на это никак не отреагировал. Наоборот. Он нарисовал мой портрет и неплохой. Помог получить роль в балете Пети. Правда, я думаю, ему это ничего не стоило. Он, наверно, в застольной беседе вскользь упомянул моё имя и этого было достаточно. Ты говоришь, что для тебя всё одно: балет или кабаре. А вот Пети, я думаю, так не считал. Он бы не взял меня без протекции. Конечно, у меня были хорошие физические данные для Кристиана. Я был выше Пети, что существенно, и танцовщик я все-таки неплохой. И я был тогда красив, а Кристиан должен быть хорош собой. Правда, с помощью грима можно сделать красивым кого угодно, хоть Рудольфа Нуреева. — Рудольф Нуреев. Что-то знакомое… Наверно, он тоже из балета и да ещё и гей вдобавок! — Это тот, у которого на спектакле занавес открывали 85 раз. Припоминаешь? А на премьере «Сирано» ты должен был дать Жану столько поцелуев, сколько раз открыли занавес. А сколько поцелуев ты ему дал? — Я не представляю себе, как мужчина может целовать в губы воплощение мужествености и бесстрашия! — А я значит женственный и мне это подходит? — Я тебя за язык не тянул. — Ладно, не будем спорить. Так вот: история нашей любви в чем-то перекликается с историей самого Жана и Жана Кокто. Сначала я был к нему равнодушен, просто хотел насолить Кокто. А потом узнал, что они разошлись и все мои усилия пропали даром. Но я уже втянулся. В Жана трудно не влюбиться. Но тебе это удалось. Один ты ему жизнь не испортил и ни с кем его не развел. — То есть как я?! На что ты намекаешь?! — Да ты, как я посмотрю, еще глупее Роксаны, — спокойно сказал Джордж. — Та хоть перед смертью Сирано догадалась заглянуть в его письмо к ней. «Так, значит, вы играли, Роль друга старого почти пятнадцать лет? Мой милый друг, вы счастье у себя украли!» — с выражением продекламировал он. — Боже мой, столько лет прошло, а я до сих пор знаю эту пьесу наизусть, просто удивительно! Так вот, Роксана получила письмо от умирающего влюблённого, а ты получишь письмо от мертвого влюблённого.Вы оба прохлопали своё счастье. Но Роксану хоть извиняет то, что она литературный персонаж. Джордж вытащил из кармана пиджака плотный конверт. — Это уже вторая редакция. Первую я должен был передать его тебе при жизни Жана. Мы обо всём договорились. Я должен был передать тебе письмо в «подходящий момент». Но этот «подходящий момент» всё никак не наступал и я устал ждать, когда он наступит. Надо было взять это дело в свои руки, но он был против и я решил: пусть всё идёт как идёт. Прошло много лет и мы увиделись уже в Валлорисе. Я спросил его когда же наконец настанет «подходящий момент». «Время уже ушло, — сказал он, — время слишком быстро летит, теперь я стал стариком. Ты передашь ему другое письмо». «Опять в «подходящий момент»? «Нет, сразу после моей смерти. Обещай это мне». Конечно, я пообещал. Вот, выполняю обещание. — И что в письме? — Ги попытался улыбнуться, но улыбка у него получилась кривая. — Я его не читал. Не имею привычки читать чужие письма. Но представляю, о чём оно. — И о чём же? — Он любил тебя много лет. И не решался сказать об этом. Ги смерил его ненавидящим взглядом. — Врешь! Ты врешь! — А то, что он завещал похоронить его с твоей цепочкой на руке, той самой, которую ты ему когда-то дал на счастье, — язвительно сказал Джордж, — это, конечно, случайное совпадение. — Ты хочешь опорочить его память! — Никто не смог опорочить память о Жане больше, чем сам Жан. Я видел спектакль «Кокто-Маре», он написал эту пьесу, основываясь на своей личной переписке с Кокто. Могу тебе сказать, что переписка была ещё та, чересчур личная. Я уж не говорю о том, что он опубликовал цикл стихотворений Кокто «Спящему другу». Ты его читал? — Нет. — Правильно! И не читай! — Зачем?! — с остервенением сказал Ги. — Ты можешь мне объяснить, зачем он это делал?! — Потому что он ставил Кокто на самую вершину самого высокого идеала, — ответил Джорж.— Всю жизнь он смотрел на него влюблёнными глазами, не замечая его недостатков. А они у него были. Например, манера ухаживать у Кокто была крайне странная. Когда-то он поставил Жана перед фактом. Он признался ему в любви и поэтически пообещал утопиться, если получит отказ. Жану ничего не оставалось, как ответить ему согласием. Я, конечно, человек не слишком добродетельный, но до прямого шантажа не опускался. — Тем более я не понимаю, зачем ему понадобилось так себя компроментировать! Да, Кокто неплохой режиссер, но я всегда предпочитал ему Андре. «Орфей» прекрасный фильм и критики от него в полном восторге. Они хором считают, что он вершина мирового кинемотографа. Охотно верю, мне он тоже очень понравился. Но пройдет время и его забудут. А «Фантомас» вечен. Я это понял, когда увидел как часто мои племяники играют в Фантомаса. Я как-то им сказал, что был знаком с ним. И они очень удивились: «Как ты, говорят, от него живым ушёл?» Но трудно себе представить, что кто-нибудь из них начнет играть в Орфея. Джорж пожал плечами. — Зато в Орфея играют взрослые: актеры в театрах, экскурсоводы в музеях, музыканты в опере и даже танцовщицы канкана. А что касается компромата, то моя переписка с Жаном (а мы переписывались), не содержит никакой эротики. Но посмотрев «Кокто-Маре», я попросил Жана никогда нигде её не опубликовывать. Любое слово можно истолковать по-разному и повернуть как захочется. Мне этого не надо. Джордж докурил сигарету и встал. — Ну что же. Был рад видеть тебя в добром здравии. Читай на здоровье своё письмо. Но всё закончилось уже, Ги. Он не сможет тебе уже ничего сказать и ты ему тоже. Ты остался один. — Но и ты при всем твоём опыте остался один! — Почему ты так думаешь? — Ты же развёлся. — Такие, как я, всегда находят себе кого-нибудь. Я не стал тратить время на бесплодные сожаления. Уже через полгода у меня появился любовник и с тех пор мы вместе. Ги акуратно надорвал конверт и вынул оттуда три фотографии: Кристиан и Сирано в сцене драки на шпагах: Сирано крупным планом, Кристиан крупным планом и они оба, скрестившие шпаги. — Какие воспоминания! — горько сказал Джордж.— Когда-то именно по этой сцене я догадался, что он в тебя влюблен. Счастливо оставаться. Прощай. И Джордж ушёл. Ги положил фотографии обратно и увидел аккуратно сложенный листок бумаги. Он развернул его и прочёл: «Вы дали мне любовь. Как одинокий марш, Она звучит во мне, и, может быть, за это Навеки будет образ ваш Последним образом поэта Прощайте, дорогой! Быть может, эти строки пробегая, Когда я буду нем, вы ощутите вновь В моем письме живущую любовь»… Ги возвращался обратно в Париж на машине Клода Карлье вместе с Антуаном Бо, Иваном Шиффром и Раулем Бийре. Реми Жюльен и Андре Каньяр уехали в аэропорт. Они уезжали в Голливуд: Реми ставить трюки в очередном фильме о Джеймсе Бонде «Лицензия на убийство», Андре в боевике «Ронин». Жизнь продолжалась… Клод и его спутники ехали по скоростной дороге. Лазурный берег с его пальмами, платанами и кипарисами, остался далеко позади. Теперь за окном тянулся однообразный ноябрьский пейзаж: небольшие лесочки с облетевшими листьями, темные поля. Изредка унылый ландшафт оживляла деревня с обязательной церковью. Было холодно. Несколько раз они останавливались на заправках. На одной из них Ги вынул плотный конверт и вынул оттуда фотографии. — Прощальный продарок Жана, — пояснил он. Каскадеры с интересом рассматривали фотографии. — «Сирано де Брежерак»? — сказал Клод. — Хороший был спектакль. Ги не хотел показывать письмо, но случайно вынул его вместе с фотографиями. — А это что за листок? — заинтересовался Клод. — Это монолог из того же спектакля. Ги положил листок ли обратно в конверт. — Я должен был заучить этот текст наизусть. Но мне слишком поздно его передали и спектакль был уже сыгран. Размеренная езда убаюкивала. К тому же начался дождь, а в дождь хорошо спится. Вскоре все заснули, кроме Клода, который вел машину и Ги, которого одолевали невесёлые мысли. «Жизнь несправедлива. Мне ничего от нее не доставалось, кроме самого лучшего», сказал Жан в своём последнем интервью. Вероятно, я не был лучшим и поэтому ему не достался.» Ги вспомнился второй фильм из саги о Фантомасе, тот самый, в котором Фантомас влюбился в Элен, невесту Фандора. Зло влюбилось в Добро, хотя знало, что ему никогда не добиться взаимности. Фантомас смотрел на Элен совершенно обречённо, так же точно, как Сирано на Роксану. Каждый взгляд причинял ему боль, но не смотреть он не мог. Неужели Жан всё это время смотрел на него такими же глазами и он умудрился это не заметить?.. — Сожаления — вот всё, что мне осталось, — неожиданно для себя произнёс вслух Ги. — Это неправда, — возразил Клод. — Нам всем остались прекрасные воспоминания. — Ты прав, — сказал Ги и почувствовал, что у него перехватило дыхание. И он, которого в силу профессии его товарищи понимали с полуслова, впервые подумал: «Какое все-таки счастье, когда тебя не понимают».